u/YusufNasrullo

Слёзы Бенджамина

Молодая учительница Ширин узнала страшную новость и решила покончить с собой.

Её муж, учитель географии Меджнун, собирался в путешествие в одну из самых горячих точек мира — в Индию, страну, где фильмы распространяют по всему миру свой вирус любви.

Казалось бы, что плохого?

Меджнун был учителем географии. Вернувшись, он мог бы рассказать ученикам об индийских слонах в джунглях, о жизни людей на берегах сказочной Ганги, о далёкой стране, которую до сих пор видел только на карте.

Но он собирался ехать не один.

С ним должна была отправиться молодая вдова — дочь владельца туристической компании. Она была красива, и это беспокоило Меджнуна гораздо больше, чем индийские слоны.

Более того, она добилась у своего отца бесплатной путёвки для Меджнуна.

Но и это было ещё не всё.

Меджнуна особенно привлекала мысль о пятизвёздочном отеле, где днём многолюдно, чемоданы стоят повсюду, а ночью становится тихо-тихо, почти сказочно...

Ширин чувствовала: это одна из тех роковых историй, которые способны разрушить семью.

Измены она перенести не могла.

А однажды вечером от подруги она узнала тайну предстоящей поездки. Муж подруги работал в туристической компании и видел Меджнуна вместе с дочерью своего начальника.

Ширин давно замечала, что в последние дни Меджнун стал задумчивым и немного холодным по отношению к ней.

Но гордость не позволяла ей сказать ему прямо:

«Ты стоишь на краю пропасти. И толкает тебя туда не она — ты сам.

Запомни: я уйду.

Когда самолёт полетит в сторону Индии, а ты там, в чёрных очках, будешь счастливо сидеть рядом с ней, когда она положит голову тебе на грудь и станет ждать ночного Бомбея, я покончу с собой».

Но в этот момент фильм на экране внезапно прервался.

На экране появился мудрец с белой бородой.

Он посмотрел Ширин прямо в глаза и сказал:

— Это глупость, дочь. Жизнь — борьба. Борись за своё счастье!

Старик словно разбудил Ширин, призывая её к действию, — и исчез.

Фильм продолжился.

Ширин вошла в ванную, умыла лицо холодной водой и, посмотрев на себя в зеркало, сказала:

— Я буду бороться.

Ширин взяла телефон и позвонила Меджнуну.

— Ты где?

— В школе.

— В школе? Уже семь часов вечера. Уроки закончились в два. Быстро домой!

Меджнун появился довольно быстро.

Ширин посмотрела на него холодно.

— Докладывай. Куда ты собираешься и с кем?

— О чём ты?

— О молодой женщине, с которой собираешься в Индию.

— О ком ты говоришь?

— О дочери владельца туристической компании.

Меджнун помолчал.

— Ну... бесплатная поездка. Я не мог отказаться.

— Она предложила?

— А это твоё дело?

От его взгляда Ширин немного отступила, но быстро взяла себя в руки.

— Я тоже поеду.

— Я не против. Но путёвка стоит четыреста долларов. Извини, у меня таких денег нет.

— А если я найду?

Меджнун пожал плечами.

— Тогда поедешь.

— Когда поездка?

— Через две недели.

На следующее утро Ширин отправилась к своему дяде по матери Кариму.

Карим был влиятельным человеком в области. Его компания сотрудничала с зарубежными организациями и отправляла молодых людей учиться в Европу.

Ширин вошла в его кабинет с последней надеждой, будто держалась за тонкую нить, которая вот-вот оборвётся.

Но вышла оттуда расстроенной.

Родственник долго и неловко объяснял:

— Откуда у меня деньги? Прости, не могу помочь.

— Всего на три месяца, — умоляла Ширин. — Выручи меня. Я на грани опасности.

Но Карим равнодушно пропустил мимо ушей слово «опасность».

На улице шёл дождь.

Холодные струи стекали по лицу Ширин, смешиваясь со слезами, и уже невозможно было понять, где дождь, а где боль.

Она шла пешком, не обращая внимания на дорогу, на людей, на шум города.

Дождь лился уже не только с неба — казалось, сама земля поднимала его навстречу ей. Ширин шла по грязным улицам, и брызги от проезжавших машин ложились на её одежду, как чужое равнодушие.

Она шла и шла.

И вдруг рядом остановился лимузин.

Раздался сигнал.

Ширин обернулась.

Из машины вышел водитель и позвал её.

Это был её брат.

Самый богатый из братьев. Он был женат на дочери министра торговли.

В сердце Ширин впервые за весь день вспыхнула надежда — тихая, почти детская.

«Он поможет».

Она села рядом с братом и заплакала, не скрывая больше ни усталости, ни отчаяния.

— Что случилось, Ширин? — удивился он.

— Брат... Мне нужны четыреста долларов.

Брат промолчал и повернул машину в сторону центра города.

Ширин обрадовалась.

Но зря.

Когда машина подъехала к воротам большого дома, охраняемого милиционером, брат и сестра вошли в комнату и сели друг напротив друга.

— Зачем тебе деньги?

Ширин сказала правду, не утаив ни одной детали.

Брат пришёл в ярость, узнав о поведении мужа сестры.

— Мужчины почти все склонны к измене. Не горюй. Я поговорю с ним, если хочешь.

— Нет, брат. Ты его не знаешь. Он убьёт меня, если узнает, что я раскрыла его тайну. Я рассказала тебе всё только для того, чтобы ты понял, насколько мне нужны эти четыреста долларов.

Брат долго молчал.

Потом встал, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с четырьмя стодолларовыми купюрами.

Он сел за стол, взял ручку, открыл тетрадь и начал записывать номера каждой купюры.

Ширин удивлённо смотрела на него.

Зачем?

Почему?

Она ещё не получила иностранные деньги, а уже поняла, зачем брат записывает номера.

Да.

Она поняла.

И невольно по её щекам снова покатились слёзы — тихие, тяжёлые, как признание.

Закончив запись, брат передал ей деньги.

Затем осторожно взял тетрадь и вышел в другую комнату.

Ширин почувствовала новый удар — ещё более тонкий и болезненный, чем прежде.

Она снова заплакала.

И плакала не только она.

Плакал и Бенджамин Франклин. И, будто от сострадания, он вышел из одной из купюр и тихо сел рядом с Ширин, словно пытаясь утешить её молчаливым присутствием.

Benjamin's Tears

The young schoolteacher Shirin heard some terrible news and decided to take her own life.

Her husband, Majnun, a geography teacher, was planning a trip to one of the world’s hottest destinations — India, the country where films spread their virus of love throughout the world.

What could possibly be wrong with that?

Majnun was a geography teacher. When he returned, he could tell his students about Indian elephants in the jungles, about the people living along the banks of the legendary Ganges, and about a distant country he had so far seen only on a map.

But he was not going alone.

A young widow was supposed to accompany him — the daughter of the owner of a travel company. She was beautiful, and that worried Majnun far more than the Indian elephants.

Moreover, she had persuaded her father to give Majnun a free trip.

But that was not all.

What especially attracted Majnun was the thought of staying in a five-star hotel, crowded with people and surrounded by suitcases during the day, while at night everything became quiet and peaceful, almost magical...

Shirin felt that this was one of those fateful stories capable of destroying a family.

She could not bear the thought of betrayal.

One evening, she learned the secret of the upcoming trip from a friend. Her friend's husband worked for the travel company and had seen Majnun with his boss's daughter.

Shirin had long noticed that Majnun had become thoughtful and somewhat cold toward her in recent days.

But her pride would not allow her to tell him directly:

“You are standing on the edge of an abyss. And it isn't she who is pushing you toward it — it is you yourself.

Remember: I will leave.

When the plane flies toward India, and you are there, wearing dark glasses and sitting happily beside her, when she lays her head on your chest and eagerly awaits the night in Bombay, I will take my own life.”

But at that moment, the film on the screen suddenly stopped.

A white-bearded sage appeared on the screen.

He looked directly into Shirin's eyes and said:

— This is foolishness, my daughter. Life is a struggle. Fight for your happiness!

The old man seemed to awaken Shirin, calling her to action — and then disappeared.

The film continued.

Shirin went into the bathroom, washed her face with cold water, looked at herself in the mirror, and said:

— I will fight.

Shirin picked up the phone and called Majnun.

— Where are you?

— At school.

— At school? It's already seven in the evening. Classes ended at two. Come home immediately!

Majnun arrived fairly quickly.

Shirin looked at him coldly.

— Explain yourself. Where are you going, and with whom?

— What are you talking about?

— About the young woman you're going to India with.

— Who are you talking about?

— The daughter of the owner of the travel company.

Majnun was silent for a moment.

— Well... it's a free trip. I couldn't refuse.

— She offered it?

— Is that any of your business?

His look made Shirin step back slightly, but she quickly regained her composure.

— I'm going too.

— I have no objection. But the trip costs four hundred dollars. Sorry, I don't have that kind of money.

— What if I find it?

Majnun shrugged.

— Then you can go.

— When is the trip?

— In two weeks.

The next morning, Shirin went to see her maternal uncle, Karim.

Karim was an influential man in the region. His company cooperated with foreign organizations and sent young people to study in Europe.

Shirin entered his office with her last hope, as though she were clinging to a thin thread that could snap at any moment.

But she came out disappointed.

Her relative spent a long time awkwardly explaining:

— Where would I get the money? I'm sorry, I can't help you.

— It's only for three months, — Shirin pleaded. — Please help me. I'm in serious danger.

But Karim casually let the word “danger” pass him by.

Outside, it was raining.

Cold streams ran down Shirin's face, mixing with her tears, until it was impossible to tell where the rain ended and the pain began.

She walked home, paying no attention to the road, the people, or the noise of the city.

The rain was no longer falling only from the sky — it seemed as though the earth itself was sending it up to meet her. Shirin walked through the muddy streets, while splashes from passing cars fell on her clothes like someone else's indifference.

She walked and walked.

Suddenly, a limousine stopped beside her.

The driver honked.

Shirin turned around.

The driver got out and called to her.

It was her brother.

The richest of her brothers. He was married to the daughter of the Minister of Trade.

For the first time that day, a small spark of hope appeared in Shirin's heart — quiet, almost childlike.

“He will help me.”

She sat beside her brother and began to cry, no longer hiding either her exhaustion or her despair.

— What happened, Shirin? — he asked in surprise.

— Brother... I need four hundred dollars.

Her brother said nothing and turned the car toward the city center.

Shirin was relieved.

But for no reason.

When the car reached the gates of a large house guarded by a policeman, the brother and sister entered a room and sat facing each other.

— What do you need the money for?

Shirin told him the truth, leaving out not a single detail.

Her brother became furious when he learned about her husband's behavior.

— Almost all men are prone to cheating. Don't worry. I'll talk to him if you want.

— No, brother. You don't know him. He will kill me if he finds out that I revealed his secret. I told you everything only so that you would understand how badly I need those four hundred dollars.

Her brother was silent for a long time.

Then he stood up, went into the next room, and soon returned with four one-hundred-dollar bills.

He sat down at the table, took a pen, opened a notebook, and began writing down the serial numbers of each bill.

Shirin stared at him in surprise.

Why?

Why was he doing that?

She had not even received the foreign currency yet, but she already understood why her brother was recording the serial numbers.

Yes.

She understood.

And tears involuntarily rolled down her cheeks again — quiet and heavy, like an admission.

When he finished writing, her brother handed her the money.

Then he carefully took the notebook and went into the next room.

Shirin felt another blow — even subtler and more painful than the one before.

She began to cry again.

And she was not the only one crying.

Benjamin Franklin was crying too. And, as if moved by compassion, he stepped out of one of the banknotes and quietly sat down beside Shirin, as though trying to comfort her with his silent presence.

The Magazine

“My daughter is getting married,” a father told his friend, a man who was good at judging people. “Here is my future son-in-law. Take a look at him. Is he worthy of my daughter?”

The friend knew the daughter well and decided to talk to the young man.

The young man talked a lot. Very much. Words flew from his mouth one after another, like bullets from a machine gun. He jumped from one subject to another, gave his listener no chance to get a word in, and kept firing away in bursts.

The friend listened carefully, then thought for a moment.

“He is very talkative,” he told the father. “His words fly out like bullets from a machine gun. But I doubt his magazine is full of ammunition.”

​

— Дочь собирается выйти замуж, — сказал отец своему другу, который хорошо разбирался в людях. — Вот мой будущий зять. Посмотри на него. Достоин он моей дочери?

Друг знал дочь своего приятеля и решил поговорить с молодым человеком.

Тот говорил много. Очень много. Слова вылетали из его уст одно за другим, словно патроны из автомата. Он перескакивал с одной темы на другую, не давал собеседнику вставить ни слова и продолжал строчить очередями.

Друг внимательно выслушал его, затем немного подумал.

— Он многословен, — сказал он отцу. — Слова из него вылетают, как патроны из автомата. Только магазин вряд ли полон патронами.

Переводчик

Сегодня четверг.

Я надеваю очки, включаю настольную лампу и сажусь за стол. Стёкла очков от волнения начинают потеть.

Снимаю очки и начинаю протирать левое стекло. Потом вспоминаю о правом глазе.

Когда я читаю грустные рассказы или смотрю трагические фильмы, бедный правый глаз плачет гораздо больше левого.

Наверное, правый глаз плачет о своей собственной трагедии: ведь с помощью левого глаза он видит и читает грустные истории.

Но у правого глаза есть одно утешение: внешне он выглядит совершенно здоровым и неповреждённым.

А левый глаз чувствует заботу своего хозяина. Хозяин часто ест морковь, надеясь восстановить зрение, и старается держаться подальше от магазинов, где продаются спиртные напитки, чтобы не навредить левому глазу.

У каждого глаза — своя судьба.

Два мира.

Когда хозяин закрывает левый глаз, мир превращается в белый театральный занавес.

Но стоит ему закрыть правый и открыть левый — перед ним снова появляются сцена, актёры и зрители.

Правый глаз видит занавес, а левый — весь спектакль.

А за окном гремит гром.

Из невидимых пушек стреляют таинственные силы. Облака превращаются в дождь, и капли падают с высоты на землю.

Земля принимает их, и из неё вырастают травы и цветы.

Небесные пушки стреляют громом, но их снаряды — вода.

Они не убивают, а дают жизнь.

Мы стоим на остановке без крыши, прячась под зонтиком, и ждём переводчика.

Пока ждём, сочиняем маленькие рассказы.

А переводчик где-то там заканчивает очередной перевод.

Его опоздание понятно.

Он выбирает каждое слово, чтобы как можно точнее передать смысл рассказа, его настроение и скрытую иронию.

Каждый новый перевод — это путешествие в сотни, тысячи, а может быть, и миллионы глаз.

Новые глаза увидят рассказ.

Новые люди услышат голос автора.

Новые читатели войдут в мир, который когда-то существовал только в воображении писателя.

Вот почему переводчик нужен литературе.

Он ближе к словарям, чем писатель.

Он перелистывает страницы словарей. Толстые словари лежат на его столе. Рядом — очки, пачка сигарет, кружка недопитого кофе, иногда ножницы, чтобы отрезать бумагу, ластик и печатная машинка.

Правда, теперь печатная машинка лежит где-то на домашнем складе.

Вместо неё на столе стоит компьютер.

Он вооружён.

Его оружие — слова.

Его пальцы день за днём бьют по клавишам. Иногда от этих ударов пальцы устают, глаза болят, а кофе в кружке давно остывает.

Но он продолжает работать.

Он проводит писателей в вечность.

Однако его профессия неблагодарна.

Писатели иногда присваивают его труд себе, забывая бессонные ночи переводчика, его усталые глаза, его пальцы и часы, проведённые над одной-единственной фразой в поисках нужного слова.

Он остаётся невидимым.

Автор получает аплодисменты.

Книга получает новое имя на другом языке.

Читатели открывают её и даже не задумываются о человеке, который стоял за каждой переведённой строкой.

А переводчик провожает автора дальше.

Он провожает писателей в вечность, а сам остаётся на вокзале один.

Поезда уходят один за другим, увозя авторов в разные страны, языки и века.

Переводчик машет им рукой.

Потом возвращается к своему столу.

Словари снова раскрыты.

Компьютер снова включён.

Кружка снова наполнена кофе.

И он ждёт следующего автора.

А мы всё ещё стоим на остановке под зонтиком.

Ветер шевелит страницы.

Мы говорим:

— Эти маленькие кирпичи однажды заключат договор с веками, утверждая непреходящую ценность литературных произведений.

И переводчик обязательно сделает в тексте этого договора особую отметку:

«Корни этого произведения глубоко уходят в почву реальности. Есть все основания полагать, что этот текст — долгожитель».

И вот наконец, переводя последнее предложение рассказа, переводчик сильно проголодался.

Он остановился, открыл холодильник и решил заправить свой желудок.

Потом устал и лёг спать.

— Спокойной ночи, господин переводчик!

Вам привет от Гоголя и Чехова, от Сервантеса и Боккаччо.

Мы все благодарны вам за путёвку в мировое странствие.

Переводчик спит.

А утром снова надевает очки.

Потому что новый перевод — это новое путешествие.

Путешествие в сотни, тысячи, миллионы глаз.

И где-то там, за воротами, уже ждёт Муза.

Я встаю, открываю ворота и говорю:

— Добро пожаловать, Муза!

А у ворот уже стоит машина скорой помощи.

Она въезжает в родильный дом.

Скоро должен появиться новый рассказ.

— Наденьте перчатки и принимайте роды! — говорю я акушерке. — А я напишу справку для получения паспорта на нового гражданина.

Сегодня четверг.

И рассказ, рождённый в четверг, обязательно станет любимчиком читателей.

Новорождённый рассказ плачет.

Пора позвать акушерку.

А я смотрю на дверь и говорю:

— Переводчик, я жду тебя.

Сталинская премия

Солех, известный в республике писатель, получил приглашение от студентов столичного университета на встречу.

Ведущий — молодой профессор литературы — представил его как обладателя Сталинской премии.

Сидевший в почётном кресле автор нескольких книг Солех удивлённо посмотрел в сторону Амака.

Учёный Амак имел право представить почётного гостя именно так: они были односельчанами. Зрители не удивились такому почётному представлению.

Амак познакомил его со студентами и сказал:

— Теперь слово устоду Солеху.

Писатель рассказал о своей жизни. Особо отметил, что в его становлении как личности отец сыграл огромную роль.

Затем он посмотрел с трибуны в сторону Амака и сказал:

— Как отметил мой односельчанин, мой отец был награждён Сталинской премией. Ему было девять лет, когда он был удостоен этой премии. И всю жизнь мой отец носил на груди значок этой премии.

В зале наступила тишина.

Как так? Разве отец Солеха тоже был литератором?

Писатель, почувствовав замешательство слушателей, решил нарушить эту загадочную тишину.

— Мой отец был сыном видного муллы. Его отца, то есть моего деда, звали Махмудходжа. Он был религиозным человеком. Имел большие земельные угодья, и в его большом саду работали дехкане.

Сам Махмудходжа в Худжанде был имамом мечети «Хавзи баланд», а рядом с городом, в селе, владел землёй.

Время было страшное — тридцатые годы. Шла охота на мулл.

Однажды его племянник Зайниддинходжа, пекарь из Руммана, пришёл к нему домой и сказал:

— Время опасное. Берегите себя.

В ответ Махмудходжа сказал:

— Я никуда не пойду. Те, кто покусится на мою жизнь, пусть варят моё тело и едят.

Он не спрятался.

Летом жил в селе Даштак, зимой — в городе.

И однажды мой отец, тогда девятилетний мальчик, был на хлопковом поле. Надев фартук, он вместе с женщинами и мужчинами собирал хлопок.

К нему подошли трое: председатель колхоза, милиционер и работник ЧК.

— Где эшон? — спросили они.

— Дома.

Трое направились к дому.

Эшон сидел за сандали и читал Коран.

Милиционер спросил:

— Что у вас в сундуке?

— Книги.

Милиционер бросил одеяла на пол, открыл крышку сундука и ужаснулся: там лежали книги на персидском шрифте.

Он взял одну тяжёлую книгу и показал Махмудходже:

— Это чья книга?

— Бедиль.

— Кто такой Бедиль?

— Поэт.

— А эта книга?

— Хафиз. Тоже поэт.

Милиционер связал бумаги и книги, а затем скомандовал:

— Встаньте, мулло. Вы с нами.

Без суда и следствия Махмудходжу в тот же день посадили в грузовую полуторку вместе с другими арестованными стариками и отправили в Узбекистан.

Через два года Махмудходжа умер в лагере. Там же его и похоронили.

— Мой отец, Насруллоходжа, — продолжал Солех, — всю жизнь прожил сиротой. Он, как сказал Амак, в девять лет получил Сталинскую премию.

В зале кто-то едва заметно пошевелился.

— Это была премия за право жить без отца.

И эта премия дала другим людям право грабить их семью.

Через несколько недель после ареста Махмудходжи председатель колхоза Рахмат Чаккон приказал вывезти из дома арестованного всё имущество и передать его в колхоз.

Ковры, книги, турецкие мечи, французские часы — всё погрузили на восемнадцать арб.

Почему?

Потому что так, говорили, было написано в предисловии к Сталинской премии.

Но беда не приходит одна.

У Махмудходжи в городе было два дома. В одном из них жила семья квартиранта.

Однажды этот человек приехал из города на осле. Вошёл в пустой дом и, даже не слезая с осла, сказал матери Насруллоходжи:

— Я пришёл сказать вам: когда мулло был на свободе, я каждый день платил ему за этот дом. Теперь я ему ничего не должен. Значит, я полноправный владелец дома.

Да, оказывается, и такие «льготы» давала Сталинская премия.

Старуха Тухтанисо, услышав эту явную ложь, упала на колени, ударила кулаками о землю и зарыдала. Она проклинала бессовестного человека, который среди бела дня присвоил их дом.

Но и это было не всё.

Однажды вор украл у них дойную корову.

Бедная Тухтанисо плакала и горевала, не зная, чем кормить троих сыновей.

Вскоре она заболела.

— И её болезнь, — тихо сказал Солех, — тоже была написана в предисловии к Сталинской премии…

Он замолчал.

Затем посмотрел на студентов.

— Вот такая история.

Никто не хлопал.

Все опустили головы.

Солех медленно отошёл от трибуны.

— Это тоже было написано в предисловии к Сталинской премии.

The Stalin Prize

Solekh, a well-known writer in the republic, was invited by students of the capital’s university to speak at a meeting.

The moderator, a young professor of literature, introduced him as a recipient of the Stalin Prize.

Solekh, the author of several books, was sitting in the place of honor. He looked at Amak with surprise.

The scholar Amak had every right to introduce the honored guest that way: they were fellow villagers. No one in the audience was surprised by such a respectful introduction.

Amak introduced him to the students and said:

“Now, ustod Solekh, the floor is yours.”

The writer spoke about his life. He especially emphasized the important role his father had played in shaping him as a person.

Then he looked from the podium toward Amak and said:

“As my fellow villager has mentioned, my father was a recipient of the Stalin Prize. He was nine years old when he was awarded this prize. And all his life, my father wore the medal of that prize on his chest.”

Silence fell over the hall.

How could that be? Was Solekh’s father a writer too?

Sensing the audience’s confusion, the writer decided to break the mysterious silence.

“My father was the son of a prominent mullah. His father, my grandfather, was named Mahmudkhoja. He was a religious man. He owned large tracts of land, and peasants worked in his large orchard.

“Mahmudkhoja himself was the imam of the Khavzi Balánd Mosque in Khujand. He also owned land in a village near the city.

“It was a terrible time—the 1930s. There was a campaign against the mullahs.

“One day, his nephew Zayniddinkhoja, a baker from Rumman, came to his house and said:

‘These are dangerous times. Take care of yourself.’

“Mahmudkhoja replied:

‘I am not going anywhere. Whoever comes for my life can boil my body and eat it.’

“He did not hide.

“In summer, he lived in the village of Dashtak; in winter, in the city.

“One day, my father, then a nine-year-old boy, was in a cotton field. Wearing an apron, he was picking cotton alongside women and men.

“Three men approached him: the chairman of the collective farm, a policeman, and an officer of the Cheka.

“‘Where is the eshon?’ they asked.

“‘At home.’

“The three men went to the house.

“The eshon was sitting behind the sandali, reading the Quran.

“The policeman asked:

‘What do you have in the chest?’

‘Books.’

“The policeman threw the blankets onto the floor, opened the chest, and was horrified to see books written in the Persian script.

“He picked up a heavy book and showed it to Mahmudkhoja.

‘Whose book is this?’

‘Bedil.’

‘Who is Bedil?’

‘A poet.’

‘And this book?’

‘Hafiz. Also a poet.’

“The policeman tied up the papers and books and then ordered:

‘Get up, mullah. You’re coming with us.’

“Without a trial or any investigation, Mahmudkhoja was put that same day into a military-style truck together with other elderly men who had been arrested and was sent to Uzbekistan.

“Two years later, Mahmudkhoja died in the camp. He was buried there.

“‘My father, Nasrullokhoja,’ Solekh continued, ‘spent his entire life as an orphan. He, as Amak said, received the Stalin Prize at the age of nine.’

“Someone in the hall shifted uneasily.

“‘It was a prize for the right to live without a father.’

“And that prize gave other people the right to rob their family.

“A few weeks after Mahmudkhoja’s arrest, the chairman of the collective farm, Rakhmat Chakkon, ordered that all the property in the arrested man’s house be removed and transferred to the collective farm.

“Carpets, books, Turkish swords, French watches—everything was loaded onto eighteen carts.

“Why?

“Because, they said, it was written in the preface to the Stalin Prize.

“But misfortune never comes alone.

“Mahmudkhoja owned two houses in the city. One of them was occupied by a tenant family.

“One day, the tenant came from the city riding a donkey. He entered the empty house and, without even getting off the donkey, said to Nasrullokhoja’s mother:

“‘I came to tell you that while the mullah was free, I paid him every day for this house. Now I owe him nothing. That means I am the rightful owner of the house.’

“Yes, apparently the Stalin Prize granted privileges like that, too.

“Old Tukhtaniso, hearing this blatant lie, fell to her knees, beat the ground with her fists, and wept. She cursed the shameless man who had openly stolen their house.

“But that was not all.

“One day, a thief stole their milk cow.

“Poor Tukhtaniso wept and grieved, not knowing how she would feed her three sons.

“Soon afterward, she fell ill.

“‘And her illness,’ Solekh said quietly, ‘was also written in the preface to the Stalin Prize…’

“He fell silent.

“Then he looked at the students.

“‘That is the story.’

“No one applauded.

“Everyone lowered their heads.

“Solekh slowly stepped away from the podium.

“‘That, too, was written in the preface to the Stalin Prize.’”

Я всегда сторонился материального богатства и почему-то стремился к бедности.

В моей жизни был случай, когда мэр города выделил мне несколько соток земли в самом центре города, чтобы я построил магазин.

В первые дни я обрадовался.

Главный архитектор города пришёл вместе со мной, показал место.

— Здесь много желающих построить магазин, — сказал он. — Но мэр решил предоставить этот участок вам.

Мы ходили вокруг будущего здания.

— Посмотрите, — продолжал архитектор, — рядом городская больница, недалеко школа, педагогический институт, ещё одна школа. Поверьте, этот магазин сделает вас богатым.

Я остановился.

— Неужели?

— Да! — радостно ответил молодой архитектор.

Прошли месяцы.

Хотя у меня были силы, желание и возможность, дело не двигалось.

Причину знал только я.

Это была глупость?

Или, может быть, странность характера?

Я не знаю.

Но одна тревога не давала мне покоя:

«Если я стану богатым, смогу ли я остаться писателем?»

Прошло два года.

Однажды мне позвонил тот самый главный архитектор.

— Если вы не хотите строить, есть люди, готовые заняться этим делом.

Он даже познакомил меня с частным архитектором, который сделал проект будущего магазина.

Но я так и не решился.

Позже главный архитектор, не поставив меня в известность, сам присвоил этот участок. Через месяц он умер.

Я не испытывал сильной обиды.

У каждого человека свой путь.

Прошло двадцать лет.

И сегодня я всё ещё думаю так же.

Может быть, я потерял магазин.

Но, возможно, сохранил самое главное — себя.

Недавно я случайно пролистал свою книжку записа мыслей и нашел вот что:

"Сытость губит творчество. Поэтому я не стану строить магазин — пусть лучше голод кормит моё воображение."

A Call to the Employment Office

A Satirical Miniature

— Hello.

— I'm listening.

— Excuse me, I asked you to find me a housekeeper.

— We did. Last week we sent a woman to you.

— I can't hire her.

— Why? Is there some problem?

— Yes. I asked you to find me an ordinary working woman.

— But what's wrong with this woman?

— She has a university degree.

— In my opinion, that's even better.

— No. I need an uneducated woman. Someone I could order around, yell at, and, if I got angry, even fire.

— I don't understand...

— And you sent her to me. I feel uncomfortable in front of her. She is so intelligent and well-mannered that I can't order her around. The other day I even caught myself thinking that I wanted to fry potatoes for her myself and seat her on the soft sofa. Day by day, I'm turning into the cleaning lady of my own house, while she is becoming its mistress.

— It only seems that way to you.

— No, dear. I don't need an educated housekeeper.

— All right. We'll look for an uneducated one.

Silence hung on the line.

— Hello?

— Yes.

— Preferably, the housekeeper should limp. You know, one leg should be shorter than the other.

— But why do you need a housekeeper who limps? I don't understand.

— It's about five hundred meters from our house to the bus stop.

— So what?

— So she won't have enough time to fill her bag with candy, raw meat, and eggs. We should be able to catch up with her halfway to the bus.

— I'm afraid, — the employment office employee said quietly, — finding one like that will be much more difficult...

Сатирическая миниатюра

— Алло

— Я вас слушаю.

— Извините, я просила вас найти мне домработицу.

— Мы же нашли. На прошлой неделе отправили к вам женщину.

— Я не могу её принять.

— Почему? Какая-то проблема?

— Да. Я просила найти мне обычную труженицу.

— А разве эта женщина вас не устраивает?

— Нет. У неё высшее образование.

— По-моему, это даже лучше.

— Нет. Мне нужна необразованная. Такая, которой я могла бы приказать, накричать, а если рассержусь — даже выгнать.

— Не понимаю...

— А вы прислали мне её. Перед ней мне неловко. Она настолько интеллигентна и воспитанна, что я не могу ей приказывать. На днях я даже поймала себя на мысли, что мне хочется самой пожарить ей картошку, а её посадить на мягкий диван. День за днём я превращаюсь в уборщицу  собственного дома, а она — в его хозяйку.

— Вам так только кажется.

— Нет, дорогая. Мне не нужна образованная домработица.

— Хорошо. Будем искать необразованную.

В трубке повисла тишина.

— Алло.

— Да.

— Желательно, чтобы домработница хромала. Ну, чтобы одна нога была короче другой.

— А зачем вам хромая домработница? Я не понимаю.

— От нашего дома до остановки примерно пятьсот метров.

— Ну и что?

— А чтобы она не успела наполнить свою сумку конфетами, сырым мясом и яичками. Мы должны успеть догнать её на полпути к автобусу.

— Боюсь, — тихо сказала сотрудница биржи труда, — такую найти будет гораздо труднее...

His Humor Saved Him

It was a difficult time. The factory was going through hard times, and the young chief engineer was unexpectedly appointed director. Understanding that the factory had to be saved, he went to a military garrison looking for an order and signed a contract to produce army boots. Thanks to this, he managed to keep his specialists, keep production running, and soon the factory became one of the leading enterprises in the city. And one day, happy and content, he was sitting in front of the television watching the local news. Suddenly, the governor appeared on the screen. He was talking about the state of industry and criticizing the city’s backward enterprises. Among them, he named the shoe factory. The director froze. He listened to the criticism coming from the region’s top official and could not understand: what backwardness was he talking about? After all, only recently the factory had been on the verge of shutting down. He had found an order, saved the workforce, provided people with jobs, and the enterprise had risen to the ranks of the best. But the governor continued: “Especially worrying is the situation at the shoe factory...” The director turned off the television. “So much for those army boots,” he muttered. The next day, still boiling with resentment, the director went to the regional executive committee. He stood in line and eventually entered the governor’s office. The governor seemed to have already forgotten his television appearance the day before. The director began to complain, trying to prove that there were no shortcomings at the factory and that the enterprise was operating successfully. “And you criticized us for nothing.” The governor listened to him calmly and asked: “No shortcomings?” “No.” “If there are none, we’ll find some.”

After the incident with the governor, he was so shaken by his own recklessness that he walked around for a long time, until late at night. He walked aimlessly, crossing from one street to another, repeatedly going over his conversation with the governor in his mind. The more he thought about it, the more he reproached himself: Why had he gone? Why had he argued? Why had he sacrificed his peace of mind because of his own pride? On his way home, he went into a railway-car bar and ordered two hundred grams of vodka from the bartender. Sitting on a bunk in the stinking railway car, he ate rotten radish as a snack. He did not care what he drank or what he ate with it. The governor’s voice kept ringing in his head. He cursed himself for his haste and unnecessary boldness. And suddenly, he found it funny. “How good it is to live in this world...” From that moment on, this song became his salvation. The next day, a regional commission arrived at the factory for an inspection. Seeing the members of the commission from the window of his office, the director locked the door from the inside and, left alone, shouted: “How good it is to live in this world!” Then, having calmed down a little, he opened the door, left his office, and greeted the commission with a smile. The commission worked for three days. They did find some shortcomings after all. There were two chairs missing in one office, the accounting department had an expired form, and three pairs of boots in the warehouse were sitting on the wrong shelf. The director listened to the inspection report, barely holding back a smile. “There you are,” said the head of the commission. “The governor was right. There are shortcomings.” The director lowered his eyes and quietly sang: “How good it is to live in this world...”

Время было тяжёлое. Фабрика переживала не лучшие времена, и молодого главного инженера неожиданно назначили директором.

Понимая, что фабрику нужно спасать, он отправился в военный гарнизон искать заказ и заключил договор на производство армейских ботинок. Благодаря этому ему удалось сохранить специалистов, загрузить производство, а вскоре фабрика стала одним из передовых предприятий города.

И вот однажды он, счастливый и довольный, сидел перед телевизором и смотрел местные новости.

Вдруг на экране появился губернатор.

Он говорил о состоянии промышленности и критиковал отсталые предприятия города. Среди них назвал и обувную фабрику.

Директор замер.

Он слушал критику из уст первого лица области и не мог понять: о какой отсталости идёт речь?

Ведь ещё недавно фабрика стояла на грани остановки. Он нашёл заказ, сохранил коллектив, обеспечил людей работой, а предприятие вышло в число лучших.

Но губернатор продолжал:

— Особенно тревожит положение на обувной фабрике...

Директор выключил телевизор.

— Вот тебе и армейские ботинки, — пробормотал он.

На следующий день, всё ещё кипя от обиды, директор отправился в облисполком. Выстоял очередь и вошёл к губернатору.

Губернатор, казалось, уже забыл вчерашнее выступление по телевидению.

Директор начал жаловаться, пытался доказать, что на фабрике нет недостатков и что предприятие работает успешно.А вы зря нас критиковали.

Губернатор спокойно выслушал его и спросил:

--Нет недостатков?

-Нет.

— Если нет, мы найдём.

После инцидента с  губернатором он был настолько потрясён собственной безрассудностью, что долго ходил пешком — до поздней ночи.

Он шёл без цели, переходил с одной улицы на другую и всё снова прокручивал в голове свой разговор с губернатором. Чем больше думал, тем сильнее упрекал себя: зачем пошёл? Зачем стал спорить? Зачем потерял свой покой из-за собственного самолюбия.

По дороге домой он зашёл в бар-вагон и заказал у бармена двести граммов водки.

Сидя на топчане в вонючем вагоне, он закусывал тухлой редькой.

Ему было всё равно, что пить и чем закусывать. В голове снова и снова звучал голос губернатора. Он проклинал себя за свою поспешность и ненужную смелость.

И вдруг ему стало смешно.

— Как хорошо жить на этом свете...

С этого момента эта песня стала его спасением.

На следующий день на фабрику пришла областная комиссия с проверкой.

Увидев членов комиссии из окна своего кабинета, директор запер дверь изнутри и, оставшись один, закричал:

— Как жить хорошо на этом свете!

Потом, немного успокоившись, открыл дверь, вышел из кабинета и встретил комиссию с улыбкой.

   Комиссия работала три дня. Недостатки всё-таки нашли.

В одном кабинете не хватало двух стульев, в бухгалтерии обнаружили просроченный бланк, а на складе три пары ботинок лежали не на той полке.

Директор слушал акт проверки и едва сдерживал улыбку.

— Вот видите, — сказал председатель комиссии, — губернатор был прав. Недостатки есть.

Директор опустил глаза и тихо пропел:

— Как жить хорошо на этом свете...

Почему Карл Маркс написал «Капитал»?

— Слушайте, — скажете вы, — какой глупый вопрос! Он написал «Капитал», потому что был мудрецом, талантливым мыслителем, выдающимся экономистом.

— Нет.

— Как это — нет?

— Дело не только в его уме, таланте или знаниях.

— А в чём же?

— В дне его рождения. Если бы он не родился 5 мая, вряд ли стал бы автором «Капитала».

— И это всё?

— Всё, — ответил наш преподаватель политэкономии, закрыл журнал и ушёл домой.

А мы ещё долго сидели, пытаясь понять, шутил он... или говорил совершенно серьёзно.

Тяжесть мира

— Видишь, как он ходит? Видишь его горб?

— Да.

— Знаешь, почему люди с возрастом горбятся?

— Честно говоря, не знаю.

— Я отвечу.

Человек в старости становится горбатым не только потому, что слабеет тело. Всю жизнь он нёс на своих плечах мир своей семьи: заботы, тревоги, ответственность, чужие слёзы и чужие надежды.

А этот мир — очень тяжёлый.

Поэтому со временем спина человека склоняется всё ниже...

Не от слабости.

От тяжести любви.

Two Miniatures

Why Did Karl Marx Write Capital?

“Come on,” you might say, “what a foolish question! He wrote Capital because he was a great sage, a brilliant thinker, and an outstanding economist.”

“No.”

“What do you mean, no?”

“It wasn't only his intellect, talent, or knowledge.”

“Then what was it?”

“The day he was born. Had he not been born on May 5, he would hardly have become the author of Capital.”

“And that's all?”

“That's all,” our political economy professor replied. He closed the gradebook and walked out.

We remained seated for a long time, trying to understand whether he had been joking... or speaking in complete seriousness.

The Weight of the World

“Do you see the way he walks? Do you see the hump on his back?”

“Yes.”

“Do you know why people become stooped as they grow old?”

“To be honest, I don't.”

“I'll tell you.

A person grows stooped in old age not only because the body becomes weak. All his life he has carried the world of his family on his shoulders: its worries, anxieties, responsibilities, other people's tears, and other people's hopes.

And that world is very heavy.

That is why, with the passing of the years, a person's back bends lower and lower...

Not from weakness.

From the weight of love.

A Surgeon's Fate

One day, I was struck by a terrible pain in my abdomen. The agony became so intense that I asked my children to call an ambulance.

The country was in turmoil. The civil war had not yet come to an end.

As soon as I arrived at the hospital, I was taken straight to the surgical ward. After examining me, the doctors said,

"You need surgery. Your duodenum has twisted."

I was terrified.

Just then, a surgeon entered the room. He lifted my shirt, carefully examined my abdomen with his hands, and calmly said,

"No. Surgery won't be necessary."

I breathed a sigh of relief.

With a bitter smile, the surgeon glanced at his colleagues.

"Everyone who comes here is in danger of being operated on."

He sat down opposite me.

He looked like a conscientious physician whose life had been devoted to saving others.

My eyes fell on his snow-white hair.

"Your hair must have turned white from fighting for your patients' lives," I said.

A faint, sorrowful smile crossed his face.

"No," he replied quietly. "It turned white in Magadan."

Then he began his story.

"My name is Ato Safavi. I was born in Iran. At the age of twenty, I joined the Tudeh Party. After the party was crushed, four of us fled to the Soviet Union. Instead of finding refuge, we were arrested for illegally crossing the state border.

I spent ten years in prison camps.

After my release, homesickness never left me. I wrote letter after letter to the Iranian Embassy in Moscow, but no one ever answered.

Eventually, I came to Dushanbe, entered medical school, and became a surgeon."

​

Однажды у меня сильно заболел живот. Боль была такой нестерпимой, что я попросил детей вызвать скорую помощь.

В стране было неспокойно. Гражданская война ещё не закончилась.

Когда меня привезли в больницу, сразу положили в хирургическое отделение. После осмотра врачи сказали:

— Необходима операция. У вас заворот двенадцатиперстной кишки.

Я испугался.

В этот момент в палату вошёл хирург. Он приподнял мою рубашку, внимательно ощупал живот и спокойно сказал:

— Нет. Операция не нужна.

Я с облегчением вздохнул.

Хирург с горькой улыбкой посмотрел на коллег и произнёс:

— Стоит человеку попасть в отделение — его сразу хотят оперировать...

Передо мной сидел опытный и совестливый врач.

Мой взгляд остановился на его белых, как снег, волосах.

— Наверное, ваши волосы поседели в борьбе за жизни больных, — сказал я.

Он грустно улыбнулся.

— Нет... Они поседели в Магадане.

И начал свой рассказ.

— Меня зовут Ато Сафави. Я родился в Иране. В двадцать лет вступил в партию Туде. После её разгрома мы вчетвером бежали в Советский Союз. Но нас арестовали как нарушителей государственной границы.

Десять лет я провёл в лагерях.

После освобождения тоска по родине не давала мне покоя. Я много раз писал в посольство Ирана в Москве. Ответа не было.

Потом приехал в Душанбе, поступил в медицинский институт и стал хирургом.

Он ненадолго замолчал.

— И что было дальше? — спросил я.

— Через много лет мне наконец выдали визу. Я поехал в Иран. Но там на меня тоже смотрели с подозрением. Считали, что я — агент Москвы.

Срок визы закончился.

Я снова вернулся.

Мой живот выздоровел.

Но я понял, что боль в сердце старого хирурга неизлечима.

Перед нашим прощанием он тихо сказал:

— К концу жизни я понял одну несправедливость судьбы. Я хирург. Но судьба прооперировала меня.

— Что вы имеете в виду?

Он подошёл к окну, распахнул его, закурил сигарету и ответил:

— Она вырезала из моей судьбы право жить в Иране...

На следующий день меня выписали.

Я поблагодарил врача за то, что он спас меня от ненужной операции.

Но, прощаясь, я посмотрел ему в глаза.

В них была такая глубокая печаль, словно они безмолвно спрашивали:

— Кто спасёт меня от операции, которую совершила надо мной судьба?

​

Боцман, бывший председатель профсоюза, теперь — организатор редких, но душевных путешествий для сотрудников бывшей фабрики, только что завершил очередную поездку. За неделю он познакомил своих попутчиков с достопримечательностями, с местными блюдами, и главное — с покоем, который так редко удаётся найти в нашей жизни. Всё прошло без происшествий, как он сам про себя подумал: «На удивление — ни одного ЧП».

Но на границе всё изменилось.

Один из пограничников — крепкий, с пьяным блеском в глазах, с пистолетом на поясе и автоматом за спиной — вдруг остановил одну из участниц поездки, девушку по имени Рано. Она была яркой, спокойной, и даже среди моря лиц выделялась своей достоинством.

— Ты моя! — прохрипел пограничник, качаясь и спотыкаясь.

Он заблокировал ей путь, тяжело дыша, с мутным взглядом, в котором смешались власть, похоть и безнаказанность. Люди рядом замерли.

И тут Боцман, тот самый, кто в молодости защищал рабочих, а теперь — просто людей, потерял терпение.

Он шагнул вперёд, схватил пограничника за ворот рубашки, так резко, что автомат на плече того качнулся.

Смотря ему прямо в глаза, сдерживая ярость, но с ледяной решимостью, Боцман прошептал:

— Что ты сказал? Повтори... если у тебя осталась хоть капля чести.

Пограничник замер.

Молчание зависло. Даже ветер, казалось, стих.

И в этой тишине все вдруг поняли — есть ещё мужчины, которые не боятся ни погон, ни пьяного бреда с оружием, ни границ, ни страха. Потому что есть граница, которую нельзя переступать — человеческое достоинство.

Пограничник стоял напротив Боцмана, сгорбившись, будто вес собственного позора давил ему на плечи. Автомат беспомощно повис на ремне, а взгляд стал растерянным.

И тут, чуть склонившись к уху пограничника, Боцман сказал тихо, но в голосе его звенела сталь:

— Ты с ней утешаешь свою страсть... А кто потушит пожар в груди твоей жены?

Эти слова ударили сильнее кулака. Пограничник словно протрезвел. Он отшатнулся, молча, будто впервые увидел себя со стороны. Потом медленно опустил глаза... и отпустил Рано.

Она прошла мимо, не ускоряя шаг, с достоинством, как королева среди пепла.

А пограничник остался стоять у шлагбаума, достал сигарету, закурил. Он долго курил, прячась за широкой, уходящей спиной Боцмана, словно ища в этой спине то, чего не хватало в себе: силу, честь, мужество.

И никто больше не заговорил.

Josephine

The city woke up in horror.

Everyone was equally sad. Their beloved beauty, the winner of the Miss Planet contest, Josephine, had fallen seriously ill.

She had once conquered the judges with her extraordinary beauty. Later, members of the jury said that Eastern poets had not praised feminine beauty without reason. They remembered ancient Persian poetry, where beauty was compared to pomegranates, and claimed that Josephine seemed to have stepped out of the pages of those old verses.

Then a terrible piece of news shook the city.

Doctors announced that an operation was necessary to save her life.

Men, overwhelmed with despair, filled bars and liquor stores. They raised their glasses as if they were saying goodbye to their dreams. Newspapers reported on Josephine's condition every day. Her admirers could find no peace.

Josephine read those reports and cried.

"No," she told the doctors. "Thanks to this beauty, I once became Miss Planet. I will not allow my illness to celebrate a victory over me."

But one night she left the hospital, crossed the border, and appeared on television from another country.

She said only one sentence:

"I ran away with two pairs of underwear..."

Those words drove men crazy once again.

Their imagination did the rest.

Among Josephine's thousands of admirers was an eighty-year-old man.

When he heard her words, his heart began beating like it had in his youth. He called his sons and said:

"My children, fulfill your father's last wish."

"What do you want, father?"

"When I am buried, place Josephine's underwear above my head in the grave. Let me feel her presence even in the next world."

His sons looked at each other in confusion.

The old man closed his eyes and smiled.

"Do not judge me. Every person has a dream. My dream was connected with the most beautiful woman on earth."

After this story, the city completely lost its peace.

Endless lines appeared outside embassies. Everyone wanted a visa to see Josephine.

Newspapers began talking about an international crisis. Tension between the countries continued to grow.

Josephine was urgently summoned to the Ministry of Foreign Affairs.

The minister greeted her with anxiety.

"Madam," he said, carefully avoiding looking at the part of her body that had almost caused a war, "the international situation is extremely dangerous. We have stationed military units on both sides of the border. We are one step away from war."

He sighed.

"Save our country. Our missiles have been rusting for years. They are useful only as cigarette lighters for overweight generals. Do not allow a misunderstanding to destroy peace."

Josephine silently nodded.

When she returned home, she hung two pieces of clothing on a clothesline, turned toward the television cameras, and calmly said:

"My dear admirers, there has been a misunderstanding. I ran away with two pairs of underwear — my husband's and my son's."

Silence fell over the country.

The lines outside the embassies disappeared.

The soldiers returned to their barracks.

The newspapers lost their biggest sensation.

The next morning people calmly had breakfast and went to work.

And the generals breathed a sigh of relief.

The war had been canceled.

​

Город проснулся в ужасе.

Все грустили одинаково. Их общая любимица, победительница конкурса «Мисс Планеты» Жозефина, тяжело заболела.

Когда-то она покорила жюри своей необыкновенной красотой. Члены жюри потом говорили, что восточные поэты не случайно воспевали красоту женщины. Они вспоминали древнюю персидскую поэзию, где красоту сравнивали с гранатами, и утверждали, что Жозефина словно вышла из страниц старинных стихов.

И вдруг город потрясла страшная новость.

Врачи объявили, что для спасения её жизни необходима операция.

Мужчины в отчаянии заполнили бары и винные магазины. Они поднимали бокалы, словно прощались со своей мечтой. Газеты ежедневно сообщали о состоянии Жозефины. Её поклонники не находили себе места.

Жозефина читала эти новости и плакала.

— Нет, — сказала она врачам. — Благодаря этой красоте я когда-то стала «Мисс Планеты». Я не позволю болезни одержать надо мной победу.

Но однажды ночью она покинула больницу, пересекла границу и уже из другой страны выступила по телевидению.

Она сказала всего одну фразу:

— Я убежала с двумя трусами...

Эти слова снова свели мужчин с ума.

Их воображение сделало всё остальное.

Среди тысяч поклонников Жозефины был один восьмидесятилетний старик.

Когда он услышал её слова, его сердце снова забилось, как в молодости. Он позвал своих сыновей и сказал:

— Дети мои, исполните последнюю волю вашего отца.

— Что ты хочешь, отец?

— Когда меня похоронят, поставьте над моей головой в могиле трусы Жозефины. Пусть даже на том свете я почувствую её присутствие.

Сыновья растерянно посмотрели друг на друга.

Старик закрыл глаза и улыбнулся:

— Не осуждайте меня. Каждый человек имеет свою мечту. Моя мечта была связана с самой красивой женщиной на земле.

После этой истории город окончательно потерял спокойствие.

Перед посольствами появились бесконечные очереди. Каждый хотел получить визу, чтобы увидеть Жозефину.

Газеты заговорили о международном кризисе. Напряжение между государствами росло.

Жозефину срочно вызвали в Министерство иностранных дел.

Министр встретил её с тревогой.

— Мадам, — сказал он, стараясь не смотреть на ту часть её тела, которая чуть не стала причиной войны, — международная обстановка крайне опасна. По обе стороны границы мы разместили военные гарнизоны. Мы в одном шаге от войны.

Он тяжело вздохнул:

— Спасите наше государство. Наши ракеты давно заржавели. Они пригодятся разве что как зажигалки для толстых генералов. Не позволяйте одному недоразумению разрушить мир.

Жозефина молча кивнула.

Вернувшись домой, она повесила на верёвку два предмета одежды, повернулась к телекамерам и спокойно сказала:

— Дорогие мои поклонники, произошло недоразумение. Я убежала с двумя парами трусов — моего мужа и моего сына.

В стране наступила тишина.

Очереди у посольств исчезли.

Военные вернулись в казармы.

Газеты потеряли главную сенсацию.

На следующее утро люди спокойно позавтракали и отправились на работу.

А генералы облегчённо вздохнули.

Война была отменена.

​

В вагон вечного поезда вошёл писатель.

За плечами у него висела огромная дорожная сумка.

Несколько пассажиров сразу поднялись со своих мест, чтобы помочь ему.

Но сумка оказалась такой тяжёлой, что её с трудом поставили на стол.

Казалось, внутри кто-то кричал, спорил, обижался, обвинял...

Писатель спокойно расстегнул сумку, достал несколько исписанных листов, надел очки и сказал:

— Дорогие пассажиры! Позвольте прочитать вам небольшой очерк.

Он назывался «Писать опасно».

Да, я заметил это давно.

Стоит писателю написать рассказ — и многие читатели начинают искать в нём самих себя.

Автор пишет с волнением: а вдруг его не поймут?

Читатель читает с волнением: а вдруг это написано про него?

Так писатель боится читателя, а читатель — писателя.

Почему?

Ответ прост.

Писатель берёт материал из жизни. Он наблюдает за знакомыми и незнакомыми людьми, прислушивается к разговорам, замечает характеры, поступки и переживания. Потом всё это переплавляет в своём воображении, обобщает и создаёт художественное произведение.

Но беда в том, что некоторые читатели надевают очки следователя, прокурора или бухгалтера и начинают расследование:

— О ком это написано?

— Кого автор имел в виду?

— Не нашего ли родственника?

Дорогие мои друзья и недруги!

Почему вы не отличаете художественный вымысел от документального повествования?

Почему вместо того, чтобы задуматься над смыслом произведения, вы поднимаете шум, словно петухи на рассвете, доказывая, что автор написал про вашего дядю, соседа или родственника?

Кто дал вам право вторгаться в творческую лабораторию писателя?

Берегите свои нервы.

Это рассказ не о вас.

Он — о жизни.

Каждый раз, когда я пишу рассказ о любви, в каком-нибудь доме вспыхивает скандал. Кто-то узнаёт себя, кто-то обижается, кто-то перестаёт здороваться со мной.

Но ведь литература не обязана быть чьей-то биографией.

Невежество порой доводит человека до смешного. Он уверен, что писатель следил именно за ним и даже не замечает, насколько ошибается.

Не ищите в море художественного вымысла знакомые лица и знакомые судьбы.

Лучше ищите мысль.

И тогда литература станет для вас не поводом для обиды, а поводом для размышления.

Пусть писатели пишут.

А те, кто привык лаять, всё равно будут лаять.

В вагоне ещё долго стояла тишина.

Писатель снял очки, сложил рукопись, поклонился пассажирам и сказал:

— Благодарю вас за терпение и внимательное слушание.

Он подошёл к столу и легко поднял свою огромную сумку...

Одним пальцем.

Она была совершенно пустой.

Все крики, обиды, подозрения и обвинения остались не в сумке, а в душах тех, кто так и не научился отличать жизнь от художественного вымысла.

Поезд замедлил ход.

За окном показалась небольшая станция.

На белой табличке было написано всего одно слово:

«Разум».

Писатель улыбнулся, сошёл на перрон и, не оглядываясь, направился к дороге, которая вела к следующему рассказу.