r/rubooks

начну с того, что я глянул шуточную переозвучку «монолог жмыхнутой», и мне там понравился тамошний нелепый юмор. после чего я решил как-нибудь потом глянуть целиком аниме.

потом я до просмотра самого аниме узнал, что оно сделано по книге, поэтому я загорелся идеей ее купить. и свершилось позавчера чудо: я так-то рисую на заказ с прошлого года (хоть заказов, я б сказал, за год и меньше десяти получилось, но ничего), и меня как-то попросили нарисовать рисунок. я нарисовал, мне перевели деньги — и я понял, что на них можно купить книгу. я и выбрал первый том «монолог фармацевта». спасибо человеку, заказавшему у меня коммишку позавчера.

по качеству печати... печать качественная, чернила не размазываются, хоть и по-любопытному похоже на какой-то самиздат. а над редактурой перевода (я полистал в целях ознакомления пару страниц) местами стоит поработать, но думаю, что чтению мешать не будет.

Как вы относитесь к специализированным гайдам, как этот? Да, тема неловкая и местами смешная, но у людей реально проблемы с коммуникацией, границами и близостью. Какие книги в этой теме вам показались полезными, а какие — просто кринжем?

Этот отзыв мне хочется начать стихами. 

И.О.    

Поговори со мной о пустяках,    
О вечности поговори со мной,    
Пусть, как ребенок, на твоих руках    
Лежат цветы, рожденные весной.    

Так беззаботна ты и так грустна,    
Как музыка, ты можешь все простить.    
Ты так же беззаботна, как весна,    
И, как весна, не можешь не грустить.   

1931   

Так написал Георгий Иванов об авторе воспоминаний “На берегах Невы…” Ирине Владимировне Одоевцевой (1985 - 1990). И эти строки наполнены любовью (Иванов с Одоевцевой были женаты 37 лет), как её мемуары полны любовью к жизни. Вообще, конечно, удивительно, как почти тысяча страниц описаний других людей (Гумилёва, Белого, Бунина, Адамовича, Мережковского, Гиппиус и многих других) складываются в безошибочный портрет их собеседницы – любимой ученицы Гумилёва, наследницы “позолоченной бедности”, романистки, эмигрантки и, как она сама себя характеризует, прежде всего эпического поэта, автора баллад.

И.В.Одоевцева, конечно, другой тип поэта, нежели Н.Н.Берберова и В.Ф.Ходасевич, чьи мемуары я осилила ранее. Она многословна, настойчиво наивна, искренне любит свои слова, но, по счастью, совершенно чужда пошлости. Её мемуарная проза дарит читателю чувство полёта. Кажется, автор именно что порхает вдоль берегов реки времени сразу после разрушительного наводнения, иногда спотыкается о руины и даже тела, но не даёт им себя затормозить. Хотела бы я иметь такое жизнелюбие! 

Она, безусловно, многое замечает, однако склонна живописать, нежели анализировать. Насколько точней ее порывистого и слегка аритмичного стихотворения о Гумилеве вот эта мимолетная фраза:

>Он поправляет игрушечной саблей горящие в печке поленья.

Однако же сложно придираться к тому, что в свои воспоминания Одоевцева вставляет так много своих и чужих стихов: в некотором роде, это и есть язык, которым она мыслит. Плюс по наводке из этой книги можно ознакомиться со многими чудесными стихотворениями.

Одоевцева настаивает, что, воспроизводя разговоры и обстоятельства, опирается исключительно на свою безошибочную память. На эпизоде с Андреем Белым (который, по её словам, каждый раз повторял свои истории слово в слово вплоть до интонаций, как будто читал с листа) мне пришло в голову, что она заложница этой совершенной памяти и не просто ничего не забывает, но выстраивает воспоминания вокруг себя, как Птолемей выстраивал модель солнечной системы вокруг Земли. В итоге планеты у него вальсировали по странным витиеватым траекториям, далёким от известных науке сегодня эллиптических орбит.    

Там где другие авторы могут опереться в своих воспоминаниях на сторонние источники, создавая более-менее разностороннюю картину произошедшего, Одоевцева уповает исключительно на себя. Это создаёт эффект бесконечного интервью, где в каждой сцене неизменно присутствует её поэтическая натура. Она становится не просто свидетелем, а живым воплощением антропного принципа “с бантом, словно стрекоза” (этот бант будет вас преследовать всю первую книгу); она есть необходимое условие существования всех фигур вокруг неё. Любопытный приём, который меня впервые заставил признать, что так, в сущности, припоминаем все мы, просто раскрашивая картинку с упором кто на честность, кто на прямоту, а вот Одоевцева упирает на человечность. И её воспоминания приятно читать именно поэтому. Гумилев, Мандельштам, Белый, Северянин, Тэффи выходят у неё живыми и в чём-то беззащитными – не корифеями поэзии, а прежде всего людьми. Блок и Ахматова – другое дело, но к ним, в силу обстоятельств, автор не осмелилась приблизиться. Есть ещё фигуры, обойдённые практические полным молчанием, и это тоже своего рода приём, как ритмическая пауза.

Ещё, как везде где замешана память, это повествование о времени. Отличия Невы и Сены обнаруживаются не в области географии; суть в том, что их воды отражают двух разных И.О. Заметно, что чем дальше, тем неохотнее она пишет о местах, которые её окружают. Очевидно, что лучшие воспоминания навсегда связаны с Петербургом, несмотря на разруху:

>Все дни тогда были веселые. Это были дни зимы 1920/21 года, и веселье их действительно было не лишено безумья. Холод, голод, аресты, расстрелы. А поэты веселились и смеялись в умирающем Петрополе…

Однако Одоевцева так живо и солнечно рисует Петербург своей юности, что, благодаря этой книге, там действительно хочется побывать. Посетить семинар Гумилёва, где он учит студентов трёхстопным стихотворным размерам, используя имена поэтов: Анна Ахматова - дактиль, Георгий Иванов - амфибрахий, Николай Гумилёв - анапест; послушать лекцию Чуковского, в которой тот  “предостерегает поэтов от опасности, подобно Маяковскому, перегружать стихи парадоксами, вычурными образами, метафорами” и напоминает о “шкале читательской восприимчивости”; прийти на поэтический вечер, в туфлях и платье со шлейфом, пешком, за неимением транспорта. Всё-таки, какая бы катастрофа не происходила вокруг, юность беззаботна:

>Летнее время было декретом отодвинуто на целых три часа назад, и утро нормально начиналось с восходом солнца, а день кончался в 9 часов вечера. Это было удобно, мы все лето обходились без освещения, что придавало жизни какой-то фантастический оттенок, какой-то налет нереальности. Дни были удивительно голубые, поместительные, длинные, глубокие и высокие.
В них как будто незримо присутствовало и четвертое измерение.

О бедствиях и бедности военных и послевоенных лет во Франции Одоевцева практически не пишет. Несмотря на то, что её обстоятельства были изначально лучше мытарств других эмигрантов, сберечь свой угол не удалось, и скупые описания комнат в русском доме, а потом и в доме престарелых, которые стали её пристанищем, отдают тоской. И во втором томе воспоминаний она пишет почти исключительно о людях. Иногда они у неё выходят положительными просто вопреки всему. Одоевцева приводит такой диалог с Адамовичем о своей книге мемуаров:

>А.: Но неужели вам не хочется рассказать про них и дурное? Они от этого еще выиграли бы. Неужели вам не хочется показать их неприукрашенными, в их «натуральном безобразии»?
О: Не хочется. Я ведь никогда не привираю. Я только иногда не все говорю, что знаю.

Читателю определённо не стоит искать здесь каких-то философских смыслов и критического переосмысления. На страницах этой книги воспоминаний царит чисто поэтическое переложение действительности.

Несмотря на то, что повествование кое-где может звучать чересчур мелодраматично (как в том же эпизоде с Белым, или в удивительно похожих описаниях прогулки с Анной Ахматовой и встречи с Мариной Цветаевой), я бы сказала, что у Одоевцевой это идёт от сердца и потому естественно. Всё-таки, когда позиционируешь себя как эпического поэта, положение обязывает. К тому же, мелодрама, вопреки опасениям, возникает вовсе не там, где напрашивалась бы, будь книга художественным романом. Например: возникновение отношений с Георгием Ивановым проходит  не просто пунктиром, а парой отдельных мазков, разбросанных по всей первой книге. Чуть ли ни единственный сюжет, полностью построенный на её собственных переживаниях, это вынужденная и совершенно авантюрная поездка в казино Монте-Карло. Как мне показалось, здесь блещет нереализованный талант Одоевцевой к написанию киносценариев. В остальном автор полагается лишь на свою способность проникать собеседнику под кожу активным слушанием. 

В копилочку к “Я подумаю об этом завтра” от Маргарет Митчелл добавляю аффирмацию Ирины Одоевцевой: “Я всегда и везде буду счастлива!”. Можно сквозь слёзы, поскольку любому человеку с ненулевым жизненным опытом и(или) начитанностью понятно, что обычно следует за такими заявлениями. Однако оптимизм в моменте лучше, чем бесконечные тревоги, причины для которых не заканчиваются ни-ког-да. Кстати, о тревожниках:

>После завтрака мы с Георгием Ивановым поднимаемся к себе наверх.
Он ложится на кровать с новым, только что купленным, желтым томиком Агаты Кристи. Как и Зинаида Гиппиус, он читает по детективному роману в день – для успокоения.
<…>
Да, он всегда беспокоится. Слишком много и часто беспокоится. По всякой причине и без всякой причины.

Держите напоследок ещё стихотворение самой Ирины Владимировны:   

Я сегодня с утра весела,    
Улыбаются мне зеркала,    

Олеандры кивают в окно.    
Этот мир восхитителен… Но    

Если-б не было в мире зеркал,    
Мир на много скучнее бы стал.    

Если-б не было в мире стихов,    
Больше было бы слез и грехов    

И была бы, пожалуй, грустней    
Невралгических этих дней       

Кошки-мышкина беготня —      
Если б не было в мире меня.    

1931

Я очень хотела похвастаться приобретенными книжками. Они простые в чтении и достаточно клишированные, но такие замечательные!

Я хочу учить белорусский язык и для этого я собираюсь читать книги на нём, но я ни в одних магазинах (в интернете тоже) не могу найти книги на белорусском. Где я могу приобрести или почитать?