u/PeaFit3389

Кромсать и резать - это мне по силам,

Рождать химер – людей-полусобак.

Таких уступчивых, доверчивых и милых,

Не зря пришил им лица кое-как.

Они довольны, ведь не знают правды,

На свет являют лишь искусственную часть.

На них смотреть, прошу, лишь в профиль надо,

Ведь только так не виден их балласт.

Да и не сможешь посмотреть на них ты прямо,

Водить вас за нос каждый тут горазд.

***

Сплетение связок, ходов паутина -

Я заперт внутри, безобразна рутина.

Мне завидно было, и нитью гнетущей

Пришил я лицо, что казалось мне лучше.

Теперь я Химера, и нет мне покоя:

На левой щеке разверзается горе.

Но мало мне было - пришил я другое,

Оно не спасло, распрощался с собою.

Покрыт от макушки до пят я устами,

Глазами, носами и даже усами.

Теперь меня нет - лишь сплетение нитей

И тел, что в агонии молят - спасите!

Ниже — первые главы, своего рода пролог. Особенно интересно услышать про темп, стиль диалогов и не перегружен ли текст. Буду благодарен за любую критику.

Sky is over

Мерный стук колёс был первым, что услышала Элли. Попытавшись открыть глаза, она тут же зажмурилась от лучей утреннего солнца. Сморщившись она кое-как пришла в себя и начала искать глазами мать. Она сидела напротив, мечтательно глядя в окно, заметив пробуждение дочери она лишь произнесла:

— Скоро.

Уже через полчаса поезд встал у перрона. Собрав свои небогатые пожитки они вышли в город. Этот осенний день был особо пасмурным. Влажный воздух пропитался запахом лежалой листвы и смогом большого города. От непривычки у Элли слезились глаза, с каждым вдохом этого терпкого аромата ей хотелось чихать. Привыкшая к заснеженным пейзажам и пробирающему до костей морозу, свойственным её городку, она ощущала себя в совершенно ином мире. Ей впервые приходилось посещать столицу. Мать уже неделю твердила о "новой жизни", но Элли вряд ли понимала, от чего они бегут. Её волновали лишь мокрые насквозь ноги и промозглость, пробирающаяся под старое пальто.

К полудню река, рассекающая город, покрылась причудливыми бликами. Элли никогда не видела воды, не скованной льдом. Эта картина поразила её: живая, движущаяся стихия среди мертвого камня. Ей даже показалось, что всё не так уж плохо. Может, здесь ей и вправду понравится?

Через какое-то время они зашли в магазин, которым управляла знакомая матери, там и осталась девочка, а маму ждал утомительный день, новый город, новый дом, новая работа, новая жизнь... Пока мама разрывалась на части, Элли сидела у окна заведения, где работала подруга её родителя, и рассматривала прохожих. Никогда в жизни она не видела столько людей, все они спешили куда-то. Ей тяжело было поверить, что у каждого из них есть своя жизнь. Они появлялись в её жизни лишь на один момент, но каждый чем-то выделялся.

Наверное, не один час прошёл, пока не случилось что-то странное: все прохожие вдруг остановились и направили свой взгляд в небо. Видимо, там находилось что-то жутко интересное. Это что-то не могло оставить воображение девочки в покое, и, не выдержав, она выбежала на улицу.

В небе был дирижабль. За ним тянулся бумажный след, сотни листов бумаги падали в лужи, на крыши домов. Люди, читая их содержимое, приходили в панику. Видимо, там было написано что-то страшное, но символы на бумаге ничего не значили для Элли. Она долго разглядывала листок, пытаясь понять, что в нём такого страшного, но никаких выводов сделать не получилось. С каждой минутой город пустел, а Элли шла по улицам и собирала упавшие листовки. Она чувствовала их важность, но не могла найти того, кто мог бы ей объяснить хоть что-то.

Настал поздний вечер. Жуткая картина: девочка с охапкой промокших листовок в полном одиночестве посреди огромного пустующего города. Сбор листов хоть как-то отвлекал её от страха. Простой интерес завёл её за угол, затем за другой — и вот она совсем одна.

Изнемогая от холода и усталости, она зашла в тёмный закоулок, который не продувался ветром. Наверное, тут она меньше всего ожидала натолкнуться на компанию, но, видимо, так было суждено. У мусорного бака сидел мужчина, одетый в старую грязную одежду. Он, видимо, только что проснулся. Встретившись взглядом с Элли, он лишь спросил:

— Заблудилась?

Почему-то слёзы потекли неконтролируемым потоком, и силы покинули её.

Когда Элли открыла глаза, первым, что она увидела, был небритый подбородок человека, которого она встретила вчера. Он заметил пробуждение девочки, посмотрел на неё и представился:

— Привет, я Том.

Элли с трудом встала и назвала своё имя. Том поднял взгляд к небесам и спросил:

— Зачем ты собирала эти листовки?

— Сама не знаю, кажется, в них есть что-то важное.

Том с удивлением посмотрел на девочку и спросил:

— Ты умеешь читать?

— Нет, а ты?

После продолжительного раздумья Том сказал:

— К сожалению, нет, — после чего он спросил у девочки, как она тут оказалась.

Услышав историю Элли, Том побледнел, но, собравшись с силами, сказал:

— Должно быть, что-то важное происходит, вот все и пропали. Давай попробуем найти тот магазин, где тебя оставили. Должно быть, там тебя будут искать в первую очередь.

После этих слов Том поднялся, протянул руку Элли, и вместе они вышли из тёмного переулка.

— Ну и как выглядело то место, может, помнишь что-то примечательное? Возможно, я знаю, где это.

— Ну... Дома там были не такие, как здесь, в два или три этажа, но людей там было очень много. Я столько за всю жизнь не видела. Ещё там неподалёку протекала река, я видела её, когда мы шли с вокзала.

— Пожалуй, этого хватит.

Том понял, что это за место. Раньше он бывал там очень часто. Конечно, он сожалеет об этом — возможно, всё могло сложиться для него иначе, думай он тогда так же. Мысли о прошлом заняли все место в голове Тома, и всю дорогу они шли молча.

Дойдя до той самой улицы, Том вдруг заговорил:

— Знаешь, наверное, все вернутся к завтрашнему утру, значит, времени у нас ещё много. Не хочешь пустить эти листовки в дело?

Элли с интересом посмотрела на Тома и спросила:

— И на что же они годятся?

— Несколько лет назад здесь я познакомился с одним человеком. Она научила меня делать бумажных журавликов. Помню, как она говорила, что они могут исполнять желания.

Глаза Элли загорелись, она очень хотела научиться. По дороге до магазина Том собрал пару десятков листовок, и вот они пришли. На удивление, двери были открыты, было ощущение, что это место не покидали вовсе. Устроившись поудобнее в кресле у окна, Том начал урок.

— В первую очередь нужно сделать из этого листа квадрат. Затем возьмись за эти два края и сложи их. Теперь сложи углы к середине, а верхний согни к себе…

Каждый шаг Том пояснял не спеша, сопровождая примером. Судя по ловкости его движений, он сложил не одну сотню бумажных зверей. Вскоре из-под руки Элли вышел первый сносный журавлик. Том, не скрывая улыбки, посмотрел на неё и сказал:

— А теперь время загадать желание. Выбери одно, самое искреннее, и думай только о нём.

Вдруг Элли перебила его:

— Но Том, ты сложил уже журавликов пять и ни одного желания не загадал!

— Знаешь, я уже восемь лет складываю их и мечтаю лишь об одном.

— И о чём же?

— Нельзя вот так просто сказать. Ведь тогда чудо может не сбыться. Ты делишься желанием с журавликом, и он помогает ему сбыться.

Так они провели целый день. К ночи весь пол был завален бумажными птицами.

— Спасибо тебе, я давно не чувствовал себя так спокойно. Завтра мама должна прийти за тобой, но, возможно, мы ещё увидимся. Ты всегда сможешь найти меня в том переулке, надеюсь, дорогу ты запомнила.

Ответа от Элли не последовало, она уже дремала. Том посмотрел на неё и улыбнулся. Наверное, это была последняя улыбка в его жизни. Девочка уснула, и ему не придётся объяснять ей, что происходит. И тут Том почувствовал вибрацию земли. "Вот оно..." — подумал Том.

Он не знал, чего ждать. Ему оставалось надеяться на то, что всё кончится быстро. Так и случилось. Час, а может, и чуть больше — Том не заметил, как пролетело время. Он сложил последнюю птичку и смотрел на неё, не отводя взгляд. Последнее желание — вот о чём он думал.

И вот время пришло. Ледяной туман, съедающий его ноги, а дальше — ничего.

На следующее утро все газеты будут трубить об этом: "Бумажный день", унесший жизни тысяч людей. За одну ночь целый материк просто исчез. Какое-то время эта новость будет будоражить умы, вызывать слёзы и жалость. Но реальность такова, что через месяц о трагедии вспомнят лишь пострадавшие, через год — лишь те, кто потерял самых близких, а через пять об этом дне забудут вовсе. Будто его и не было. Будто никто тогда не погиб.

Stairway to heaven

"Здравствуйте, Франтишек. Как я знаю, вы были хорошими друзьями с агентом ЭЛ. Так вот, вам, как ценному сотруднику, я могу сообщить. При выполнении последнего задания агент погиб, сожалею. Руководство назначило вас основным пилотом-испытателем вместо него".

Франтишек подозревал, что именно так и случится, этот разговор крутился у него в голове последнюю неделю, и вот настал день испытания. Задание было простым на словах: поднять опытный образец в воздух, долететь до Аляски, сбросить бомбу, сообщить об этом и вернуться на аэродром. Только вот никто до Франтишека не участвовал в одиночном полёте, да ещё и на самолёте. Вот дирижабли или базониевые аэростаты были вполне привычными видами транспорта, но самолёт… Сегодня Франтишек Дворжак станет самым быстрым человеком на свете, сегодня он унесёт тысячи жизней. Наверное, его это и не волновало вовсе. С момента поступления на службу он почти ничем не интересовался, ему не нужны были причины войны, приказ был для него законом, и жизнь без него он себе не представлял.

И вот безвольное тело, сжимающее гермошлем, направляется к кабине и опускает стекло. Пару мгновений и родная земля показалась ему такой незначительной, такой чужой. Франтишек остался в полном одиночестве, со временем, даже, сопровождающий его, шум мотора и попискивание приборов стали неслышимы. С каждой минутой ему становилось всё противней, мысли давили на него, а он продолжал выжимать газ. Почему-то он чувствовал безысходность, ему казалось, что выбора нет, возможно, так он пытался оправдаться, но у него плохо получалось. Пытаясь отвлечься, он смотрел в бесконечные дали небосвода, что приводило его лишь к большей тоске. От своего бессилия он всё сильнее сжимал штурвал, и штурвал отвечал ему: Франтишек знал каждый винтик в этом самолёте, он будто бы общался с каждой его деталью и всё больше убеждался в том, что машина, несущая смерть, в сотни раз человечнее того, кто ей управляет. Попытавшись заглушить мучившие его голоса, Франтишек был очарован спокойствием, простирающимся на множество миль вокруг, он пытался понять, почему свобода его так пугала, как он превратился из человека в механизм. Так прошёл час или больше, и вот она — Аляска.

Руки подействовали сами. Наклон штурвала вперёд и перед пилотом открылся ужасающий вид, земля будто съёжилась в ожидании неминуемой гибели. Никогда ещё Франтишек не чувствовал себя настолько паршиво, и, возможно, он мог что-то изменить, но ему не хватило воли, палец уже был на кнопке. Щелчок, резкий переход штурвала в положение "на себя", и вот он, самый грешный человек на всём свете, имея выбор, он отказался от него, он предпочёл подчиниться. Наверное, так и ломаются люди. Дворжак смотрел как целый материк падает в леденящую дымку изолятора. Сглотнув подступивший к горлу ком Франтишек уставился на массометр с абсолютно пустой головой, а его курс резко изменился, осознание содеянного постепенно приходило и обжигало его, он хотел просто исчезнуть, перестать существовать. Дрожащей рукой он нажал на кнопку связи и сквозь стучащие зубы процедил:

— Задание завершил.

Nothing

It seems there was rain

I slept so sweetly to May's sound,

while raindrops beat against the pane.

Someone was weeping, chilled and drowned,

by dawn - who, I can't explain.

It doesn't matter whose these puddles -

not mine, this crying, still I see:

a grey town where the dark sky muddles,

and people, sheltering from the rain,

that pours down from the clouds so oddly,

flee somewhere in a hurried run.

Their carelessness went blind and bloodied,

died beneath the fire of wounds

from bitter, salt-drenched drops of morning,

that fall unhurried, slow, and pierce

the world, awaiting just a warning,

and breaking hours once at peace.

But I'm inside - safe from the weather,

I will not soak beneath this rain.

Let storm rage on and thunder rumble,

From near or far, I feel no pain.

So it has been, is, will be, surely,

until the sky begins to frown,

its rushing drops that come so purely

and finally they'll knock me down.

Not to understand

The rain has passed, I step outside,

There's urgent business, can't delay.

Out from the doorway, clumsy-eyed,

I tumble out into the day.

Across the puddle, far from wise,

I stain my conscience and my grace,

I trudge along and squint my eyes,

To look no stranger in the face.

Their eyes, that I cannot quite fathom,

that deep place where some dream still glows.

How can they, every weary morning,

rise up and rush where no one knows?

And race along, half-thinking, dreaming,

their tired mouths stretched thin and worn,

still hoping to escape the puddle…

as if their dream will thus be born?

Not to touch

The towering mountains, so ancient and high,

Sun-cherished, and deeply in love with the sky.

They weigh on our souls with a heavy embrace.

Why is it that guardians, who never can sleep,

For centuries here all their fantasies keep?

The rivers and winds wear their cold peaks away,

Erasing their anger, their silent decay.

The years gather up like a sorrowful song,

While dreams wander off where they do not belong.

Not to recognize

The bench, one plank gone, soaked with weather,

its paint long faded, chipped and worn.

All day he walked here, why - no matter -

tomorrow he'll come back once more.

Why he comes here - he does not know now,

or can't recall... it's all the same.

He sits here, nothing but the mountains,

and a strange red sky without a pale.

How many years has he sat waiting.

For what does he still wait, and why?

He only lacks the will for stating

it won't arrive, though he may try.

Химера

Кромсать и резать - это мне по силам,

Рождать химер - людей-полусобак.

Таких уступчивых, доверчивых и милых,

Не зря пришил им лица впопыхах.

Они довольны, ведь не знают правды,

На свет являют лишь искусственную часть.

На них смотреть, прошу, лишь в профиль надо,

Ведь только так не виден кавардак.

Да и не сможешь посмотреть на них ты прямо,

Ведь рьяно прячут шов в своих речах.

***

Сплетение связок, ходов паутина -

Я заперт внутри, безобразна рутина.

Мне завидно было, и нитью гнетущей

Пришил я лицо, что казалось мне лучше.

Теперь я Химера, и нет мне покоя:

На левой щеке разверзается горе.

Но мало мне было - пришил я другое,

Оно не спасло, распрощался с собою.

Покрыт от макушки до пят я устами,

Глазами, носами и даже усами.

Теперь меня нет - лишь сплетение нитей

И тел, что в агонии молят - спасите!

​

Кажется был дождь

Я сладко спал под звуки мая,

И капли били по стеклу.

Промозглым утром кто-то плакал,

Но я не знаю, по кому.

Не важно вроде, что за лужи -

Не я наплакал, но смотрю:

В них серый город, то же небо,

И люди, скрывшись под зонтом,

От взора туч, что льют нелепо,

Бегут куда-то впопыхах.

Их безразличие ослепло,

Погибло под огнём из ран

От капель, горестно солёных,

Что вниз летят и неспеша

Пронзают мир, смеша ненастье

И разрушая мирный час.

Но я под крышей - мне не страшно,

Я не промокну под дождём.

Пусть плачет, льёт, гремит ненастье -

Но мне пока что всё равно.

Так было, есть, наверно, будет

До той поры, пока меня

Не тронут мчащиеся с неба

Холодные капли дождя.

Не понять

Проходит дождь, пора наружу,

Есть неотложные дела.

И из подъезда неуклюже

Вываливаюсь на свет я.

Неаккуратно, через лужу,

Замазав совесть и себя,

Бреду куда-то, щурясь уже,

Чтоб не смотреть им всем в глаза.

В глаза, что я не понимаю,

В ту глубь, где теплится мечта.

Как можно каждым вялым утром

Вставать куда-то впопыхах?

И мчаться, думая о сущем,

Устало растянув уста,

В надежде выбраться из лужи…

Ведь их исполнится мечта?

Не потрогать

Горы высотные,

Солнцем холеные,

В небо влюбленные -

Нас тяготят.

Как же так вышло,

Что стражи бессонные

Мечты свои здесь веками хранят?

Реки да ветры их пики холодные

Точат, смывают. Усталость и злость

Копятся годами томными одами.

Ну а мечты разбредаются врознь.

Не узнать

Скамейка без доски промокла,

И краска выцвела давно.

Он шел сюда весь день зачем-то -

И завтра он вернётся вновь.

Зачем пришел сюда - не знает

Или не помнит... Всё равно.

Он здесь сидит, пред ним лишь горы

И дивный красный небосвод.

Уж сколько лет он просидел тут.

Чего же ждёт он ...?

Да только не хватает воли

Признать, что не дождётся он.

It seems there was rain

I slept so sweetly to May's sound,

while raindrops beat against the pane.

Someone was weeping, chilled and drowned,

by dawn - who, I can't explain.

It doesn't matter whose these puddles -

not mine, this crying, still I see:

a grey town where the dark sky muddles,

and people, sheltering from the rain,

that pours down from the clouds so oddly,

flee somewhere in a hurried run.

Their carelessness went blind and bloodied,

died beneath the fire of wounds

from bitter, salt-drenched drops of morning,

that fall unhurried, slow, and pierce

the world, awaiting just a warning,

and breaking hours once at peace.

But I'm inside - safe from the weather,

I will not soak beneath this rain.

Let storm rage on and thunder rumbles,

From near or far, I feel no pain.

So it has been, is, will be, surely,

until the sky begins to frown,

its rushing drops that come so purely

and finally they'll knock me down.

Not to understand

The rain has passed, I step outside,

There's urgent business, can't delay.

Out from the doorway, clumsy-eyed,

I tumble out into the day.

Across the puddle, far from wise,

I stain my conscience and my grace,

I trudge along and squint my eyes,

To look no stranger in the face.

Their eyes, that I cannot quite fathom,

that deep place where some dream still glows.

How can they, every weary morning,

rise up and rush where no one knows?

And race along, half-thinking, dreaming,

their tired mouths stretched thin and worn,

still hoping to escape the puddle…

as if their dream will thus be born?

Not to touch

The towering mountains, so ancient and high,

Sun-cherished, and deeply in love with the sky.

They weigh on our souls with a heavy embrace.

Why is it that guardians, who never can sleep,

For centuries here all their fantasies keep?

The rivers and winds wear their cold peaks away,

Erasing their anger, their silent decay.

The years gather up like a sorrowful song,

While dreams wander off where they do not belong.

Not to recognize

The bench, one plank gone, soaked with weather,

its paint long faded, chipped and worn.

All day he walked here, why - no matter -

tomorrow he'll come back once more.

Why he comes here - he does not know now,

or can't recall... it's all the same.

He sits here, nothing but the mountains,

and a strange red sky without a pale.

How many years has he sat waiting.

For what does he still wait, and why?

He only lacks the will for stating

it won't arrive, though he may try.

Грусть внутри, краса снаружи,

За порогом тошнота.

Желчью с неба поливает

Серый дождик без конца

Лист качнется и утонет,

В дивном танце ног чужих,

Что растопчут, не заметят

Красоты сей дивный лик.

Запах города осенний,

Сладкой смерти аромат.

Пропитает каждый угол,

Но ему не каждый рад

Кто-то проклиная небо,

С дрожью покидает дом,

Кто-то наслаждаясь ветром,

Промокает под дождём.

Chimera

To carve and cut - this skill is mine by trade,

to breed chimeras, dog-faced men I've made.

So pliant, trusting, sweet - they ask no more,

I stitched their faces in haste before.

They're pleased enough - the truth stays out of sight,

they show the world a mask stitched up just right.

Look at them only sideways, if you can -

that's the sole angle hiding the botched plan.

And straight-on, too, you'll find you cannot stare -

their eager talk keeps hidden the seam that's there.

***

A tangle of sinews, a maze without end -

I'm trapped inside it, with nothing to mend.

Envy took hold, and with a strangling thread

I stitched a face that seemed better instead.

Now I'm a Chimera, and peace I'll never own:

upon my left cheek a wound has grown.

But that wasn't enough - I stitched one more,

it didn't save me - I was gone for good.

From head to heel I'm covered now in eyes,

in mouths and noses, whiskers of disguise.

Now I am nothing - only threads remain,

and bodies crying "save us!" through the pain.