u/Tayno_dergaly

Представьте высокое общество с высокой организацией и обычной рутинностью, посреди которого остался в дали молодой мужчина, который просто устал от всего. Он мускулист и бородат, его тело — дисциплина, отражение врага. Он одинок, но не жалеет об этом, ему всё равно на всё, его главная цель — превзойти себя, внутреннюю слабость и инстинкты, молчаливо познавая новую суть.

Но его иногда терзает прошлое в мире-обёртке, где он был бесконечным инструментом и потребителем, но всё было просто.

Как по мне, вышло бы интересное кино.

Серьёзно, разве нет девушек-расп*здяек?

Я обречён на одинокую и угарную жизнь?

Неужели нет той, которая вместе со мной коротала бы время за всякой фигнёй, потом пошла бы в ДНДешную, после зависали бы где-то в своём местечке и занимались ерундой всю жизнь?

A hippie festival is going to take place in my city, but it’ll be an underground event. Unfortunately, the movement never really caught on in Rostov-on-Don, unlike in St. Petersburg, Moscow, and Kazan.

They’ll probably perform some songs, and then we’ll all walk to the city center and play D&D. After that, we’ll probably split up around Kommunistichesky Prospekt, and that’ll be it.

​

An illusion of life among cities filled with hatred and extraordinary emptiness, their names serving as reminders of a bygone reality — this is how my own street, Kommunistichesky Prospekt, reveals itself to the world, standing in the heart of the Sovetsky District of Rostov-on-Don. Of the Don itself, the river that runs through the city, there seems to be little left but slime and the occasional bloated fish carcass floating to the surface. But that’s not what this is about.

The street itself is quiet. A couple of cars of different makes and purposes sit in the courtyard, while trees planted around it lazily bow toward the ground, surrounded by scraps of garbage left behind by the new neighbors — ordinary pigs who have no respect for the neighborhood or even for themselves. Sometimes you can hear them screaming through the entire stairwell, still unable to divide their belongings between themselves. Of course, I couldn’t care less about them, but their sheer absurdity has simply become exhausting.

Besides the garbage and everything else, there is a path made of concrete slabs leading to a shop and the center of the district, with the local administration and Skazka Park — a place where nothing will surprise you.

And speaking of the administration building, I remember when there were protests against Putin’s new constitution. Someone painted an enormous penis and the word “whore” on the building. That penis remained an eyesore for a long time, and they only painted over it six months later, which says quite a lot about our authorities. Most likely, they didn’t bother removing it until an inspection from Moscow arrived to knock some sense into the district head and chew him out. It was amusing to watch him try to win votes again, especially with a surname like Getta — just one letter away from the punchline itself.

By the way, we’re going to have parliamentary elections again soon, but everyone already knows who will win, while the other parties are nothing more than window dressing for laundering the money they have so lovingly stolen. Nothing will change, of course.

Except for one thing: the small agglomeration of new high-rise apartment blocks — genuine anthills, five or six hundred apartments each, built for new residents. Many of them, for the most part, are people from former Ukrainian territories and undocumented migrants who don’t even bother trying to legalize their status, simply having twelve children at a time and using them to obtain citizenship and benefits, enough to buy an apartment outright — something ordinary Russian taxpayers can’t realistically do, because raising children is expensive. As for the migrants, like locusts, their potential seems limitless.

And so we live — quietly and slowly.

Обычный день — и ничего такого особенного. Шум города и жара, в которой что-то потерялось внутри. Вроде бы не особо важное, но внутри пустота. От неё хочется бежать — от себя и от улиц, где всё так уныло, аж хочется спать.

Это всё — оно абсолютно никакое, молчаливое, как белый холст, просто стоящий посреди комнаты, а красок под рукой нет. Он заставляет хоть что-то изобразить и угрожает скукой.

Хочется задать вопрос, понять, что происходит в картине без имени, автора, цели. Но говорить не можешь, делать хоть что-то — тоже. Как будто в стеклянном куполе, взятом по дешёвке.

Я не знаю, кто я. Не пойму уже, зачем искал детали, отражение — заблудился.

Мне нравится погружаться в этот мир обсудности и прослушивать psychrilege, magic man, poison ruin, edelweiss и прочее.

Есть ли такие же любители?

​

Иногда, когда мне скучно, я начинаю залипать на различные иллюзии или фракталы — просто так, от скуки. Это успокаивает и даёт отдохнуть от шума и работы под какую-нибудь психоделическую музыку, типа Psychrilege, и я растворяюсь в пространстве, где нет ничего объективного.

Спасибо за внимание

Amid the streets of post-Soviet Russia, you can find your own quiet corner, or even happiness, but to do so, you have to walk a path that takes a lifetime — a life that is constantly shattered against the facades of apartment blocks, schools, hospitals, abandoned factories, and salaries of no more than $700–800 in the most ordinary provincial towns, where you are nobody and will never truly become one of your own among people who are themselves forever outsiders, estranged even from themselves.

And every now and then, a cry breaks out into the street, followed by the drag of a cigarette after the promises made on the evening news, where, as always, they talk about war.

You look at your military ID and your classification, at the entry that reads: *“mortar crew commander”* — a position you were thrown into as a joke on the border, without anyone even properly explaining how to use a mortar.

You remember hell and never want to go back there.

You remember war crimes, and the enemy BMP opening fire on civilians and their homes.

It is horrifying — so horrifying that life itself seems to beg you not to exist.

Life in Russia feels like a frozen painting of a dead giant, still decaying to this day — with streets bearing the names of long-dead revolutionaries and the ghost of communism lingering over a country that still has no idea where it is headed. Prices keep fluctuating, while salaries outside Moscow are meager — often less than $1,500 — and people are tired of being reduced to the stereotype of a man with a bottle of vodka, a matryoshka doll, an AK-74, and everything else that comes with it. People who have no say in anything, simply existing in a place where a new future was once promised, only to receive the same old reality wrapped in different packaging.

This is my homeland.

One day, while I was out walking, I noticed something beyond the sad grayness and the feeble sunlight on my way to work. I found the version of myself from yesterday — someone who had long been lost in the endless maze of the internet and the crushing boredom of an empty life among post-Soviet buildings. I dreamed of finding freedom, of finding a kindred soul — but instead, I got lost among streets that seemed like a labyrinth.

Как по-моему, это целая проблема СНГ — ведь мы часто видим обрыганчиков, которые считают женщину имуществом по сей день.

Но есть и другие мужчины, с отличным от этого мнением, и я думаю, такие найдутся в комментариях и в жизни.

Ну или взять в пример себя: я кавказец и вырос в кавказской светской семье, где мне ничего не навязывали и не подавали плохого примера в отношении противоположного пола. Мой отец уважает мою мать и вполне адекватен. Да и я сам не считаю девушек предметом. Они живые и имеют право на собственное мнение и уважение.

Мне просто смешно слушать стереотипы и сталкиваться с ними в жизни.

В прошлом посте я жаловался на невыполнение обещаний наших властей, разбитые дороги и цены — и понял:

1. никто не виноват, что в стране коррупция и всем похуй;

2. цены большие не из-за хреновых управленцев и неправильных решений, а невидимая рука рынка разъебала нам дороги и убивает покупательную способность;

3. ну и правильно, что запретили партии «Яблоко» участвовать в выборах — они ёбаные иноагенты. А вот наши чиновники — нет, они отправляют своих детей туда учиться и жить, чтобы те потом говорили, как загнил Запад, как там хреново и как им тяжело тратить деньги, которые с таким трудом разворовываются. Они открывают счета в иностранных банках, потому что хотят доказать несостоятельность гейропейской финансовой системы;

4. Путин молодец, не то что Ельцин, который назначил его преемником. Да и Путин ещё не ебашил по зданию парламента из танка, а мирно написал и провёл свою конституцию;

5. демократия для пидорасов, другие партии — говно, только ЕдРо, только ЕдРо.

Это только к западу принято, как в романе «1488» Махруджона Чуркова, которую никто не читал, а ещё они все дети Гитлера и фашисты.

​

Прожив 22 года в Ростове-на-Дону, я видел, как партия «Единая Россия» уничтожает и разрушает город, превратив его в порнографию разбитых дорог и сплющенных исторических строений. Как проезд на автобусе стоил 14 рублей, а стал 48. Как, блять, хлеб стоил 12, а стал, бля, 56 — и это только цветочки.

И сейчас, пообещав говна, эти ублюдки пытаются исполнить хоть часть обещаний — перестраивают остановки и забеливают дыры поверх дорог. Блять, как это отчаянно смешно. Особенно видеть это в старой части советского района, особенно на Коммунистическом проспекте. Как же, бля, символично — они всё пытаются наверстать на улице несбывшихся обещаний совка.

Умоляю, ни в коем случае не голосуйте за этих ебанатов и коммунистов. Пошли они нахуй все. Одни страну проебали, другие её добивают.

Футуризм — это, честно, один из самых дерзких и неожиданных кульбитов во всей истории искусства. И ведь правда: в школе нам про него рассказывали мельком, между делом, будто отбывая повинность. Помните эти уроки? «Футуристы любили скорость, рисовали бегущих собак и воспевали машины… а теперь запишем тему: Серебряный век». Всё! И льют воду, льют, даже не зачитав сам Манифест, не объяснив, какую бомбу эти ребята реально взорвали в культуре.

А ведь суть именно в Манифесте. Прикиньте: 1909 год, итальянский поэт Филиппо Томмазо Маринетти публикует текст, который начинается с того, как он с друзьями на бешеной скорости мчится по ночным улицам, вылетает в кювет и… вместо раскаяния переживает настоящее откровение. Автомобиль, покрытый грязью после аварии, кажется ему прекраснее античной скульптуры. Уже этим вступлением Маринетти словно говорит читателю: «Красота изменилась. Просыпайтесь». А дальше следует прямое объявление войны всему привычному.

Сам Манифест состоит из одиннадцати тезисов — коротких, резких, написанных почти как политические лозунги. Каждый из них словно бросает вызов предыдущим столетиям.

Первый тезис прославляет опасность, дерзость и постоянное движение. Человек будущего не должен искать спокойствия. Напротив, жизнь обретает смысл лишь тогда, когда она становится риском. Покой для футуристов — почти синоним смерти.

Следом Маринетти провозглашает культ энергии. Мужество, смелость, бунт, напор — именно они становятся новыми эстетическими категориями. Красота больше не связана с гармонией и совершенством. Красиво то, что движется, разрушает привычное и создаёт напряжение.

Особое место занимает машина. Если художники Возрождения восторгались человеческим телом, то футуристы увидели совершенство в механизме. Автомобиль, поезд, самолёт, заводской двигатель становятся символами новой эпохи. Маринетти даже пишет, что ревущий гоночный автомобиль прекраснее знаменитой античной статуи Ники Самофракийской. Для начала XX века это звучало почти как святотатство.

Ещё один удар пришёлся по самому пониманию искусства. Футуристы утверждали, что музеи и библиотеки превращают человека в пленника прошлого. Конечно, они не предлагали буквально уничтожить каждую картину или каждую книгу ради развлечения. Это была сознательная гипербола — желание показать, что Европа слишком долго поклоняется умершим гениям вместо того, чтобы создавать собственное будущее. Молодой художник, по мнению Маринетти, должен спорить с прошлым, а не молиться ему.

Дальше начинается самое противоречивое. Футуристы восхищаются индустриальной цивилизацией настолько, что начинают романтизировать конфликт. В их представлении борьба очищает общество от застоя. Позднее именно отсюда вырастут знаменитые призывы прославлять войну как средство обновления мира. Сегодня подобные идеи воспринимаются как трагическое заблуждение, особенно после опыта двух мировых войн, но в 1909 году они казались многим молодым интеллектуалам дерзким разрывом с буржуазной стабильностью XIX века.

При этом важно понимать: футуризм никогда не ограничивался живописью или литературой. Его авторы хотели изменить буквально всё. Они мечтали о новой архитектуре без исторических украшений, о театре, который ломает привычную форму спектакля, о музыке, построенной на шуме заводов, автомобилей и городских улиц. Искусство должно было выйти из музея и слиться с ритмом современной жизни.

Неудивительно, что волна моментально прокатилась по всей Европе.

Русские футуристы подхватили этот огонь и закрутили по-своему: сбросили Пушкина с «Парохода современности», придумали заумный язык, стали шокировать публику раскрашенными лицами и дикими перформансами. Манифест «Пощёчина общественному вкусу» — это уже не копия Маринетти, а самостоятельный русский взрыв. Если итальянцы боготворили машину и скорость, то русские футуристы решили заново пересобрать сам язык. Они ломали грамматику, создавали новые слова, искали звук, который ещё не успел стать привычным. Хлебников называл язык живым организмом, Кручёных создавал знаменитую «заумь», а молодой Маяковский превращал поэзию в громогласное выступление, которое невозможно было читать шёпотом.

Самое интересное, что многие идеи футуристов со временем действительно победили. Мы давно живём в мире, где скорость стала ценностью, технологии меняют жизнь быстрее, чем поколения успевают привыкнуть, а художники постоянно ищут новые формы выражения. Но вместе с этим история показала и обратную сторону их утопии. Безоговорочное поклонение технике, культ силы и разрушения, презрение к прошлому легко превращаются из художественной провокации в опасную политическую программу. Не случайно часть итальянских футуристов позже поддержала фашизм, тогда как многие русские футуристы, наоборот, столкнулись с трагедиями уже советской эпохи.

Именно поэтому футуризм так интересно читать сегодня. Он не столько даёт ответы, сколько показывает температуру своего времени — эпохи, которая буквально задыхалась от желания стать новой. В каждом его манифесте чувствуется электричество XX века: вера в прогресс, восторг перед машинами, ненависть к застою и почти детская уверенность, что прошлое можно просто перечеркнуть одним росчерком пера.

Вот где был настоящий взрыв смыслов! А нам в школе про это: «ну, они отрицали классику…» — и снова вода, ни огня, ни драйва, ни объяснения того, почему один текст Маринетти сумел заставить художников, поэтов, архитекторов и музыкантов пересмотреть само понимание искусства. Обидно, ведь футуризм — это не просто картины с бегущими лошадьми и размазанными силуэтами. Это попытка создать новую цивилизацию, в которой скорость стала религией, технология — мифом, а искусство — оружием. И если смотреть на него именно так, становится понятно, почему больше ста лет спустя мы всё ещё спорим с его идеями.

Всё мы когда-то мечтали перевернуть мир, добиться своего, максимализировав мысли о пламенной революции. В юности кажется, что достаточно лишь силы воли, нескольких верных товарищей и идеи, способной воспламенить сердца, — и старый порядок рухнет под собственным весом. История, однако, куда сложнее. Она знает десятки попыток построить новое общество на руинах старого, но лишь немногие из них были настолько странными, романтичными и противоречивыми, как феномен Фиуме.

После Первой мировой войны Европа оказалась не только разорённой, но и духовно опустошённой. Старые империи исчезли, новые государства рождались в хаосе, а миллионы людей чувствовали себя преданными итогами войны. Именно в этот момент небольшой адриатический город Фиуме стал ареной политического эксперимента, который одновременно напоминал театральную постановку, военную авантюру и революционный манифест.

В сентябре 1919 года поэт, фронтовик и националист Габриэле д'Аннунцио во главе отряда добровольцев занял город, бросив вызов как итальянскому правительству, так и победителям мировой войны. Для одних он был романтическим героем, воплощением воли к действию. Для других — опасным авантюристом, превратившим политику в спектакль. Но именно здесь, в Фиуме, родилось удивительное сочетание эстетики, радикальной политики, массовых ритуалов и революционного энтузиазма, которое впоследствии окажет влияние на целую эпоху.

Фиуме стало местом, где соседствовали противоположности: свободолюбие и дисциплина, культ личности и мечты о новой демократии, поэзия и оружие, музыка и военные парады. Здесь писались необычные конституции, устраивались грандиозные церемонии и создавался образ «нового человека», который должен был жить не по законам прошлого, а по собственному представлению о чести, красоте и свободе.

Поэтому феномен Фиуме интересен не только как исторический эпизод. Это попытка понять, почему люди, пережившие величайшую катастрофу своего времени, оказались готовы последовать за мечтой, которая обещала не просто изменить государство, а полностью переизобрести саму жизнь. Именно эта смесь утопии, искусства и политики делает историю Фиуме одним из самых необычных экспериментов европейского XX века.

Сама атмосфера города-государства напоминала карнавал, который забыл вовремя закончиться. Улицы Фиуме заполнили люди, чьи биографии сами по себе были манифестом: бывшие фронтовики, не находившие себе места в мирной жизни, авантюристы всех мастей, поэты-футуристы, мечтавшие сжечь музеи и воспевавшие скорость, беглые аристократы, искатели приключений и те, кого просто заворожил магнетизм д'Аннунцио. Все они говорили на разных языках, но понимали друг друга на языке жеста, риска и постоянного ощущения, что история творится здесь и сейчас, на этих мостовых, под этими знамёнами.

Центром этого водоворота был сам Команданте — Габриэле д'Аннунцио. Он не просто управлял городом; он превратил собственное существование в непрерывный спектакль. Его выходы на балкон, с которого он обращался к толпе с поэтическими импровизациями, стали ежедневным ритуалом. Вопросы снабжения города продовольствием решались с той же театральной серьёзностью, что и написание конституции. Д'Аннунцио, казалось, не делал различия между строфой стихотворения, военным приказом и дипломатической нотой — всё это было материалом для создания великого Произведения, которым должна была стать сама жизнь в Фиуме.

Но за этим фасадом скрывалась невероятно напряжённая работа мысли. Здесь, в этой импровизированной лаборатории, рождались идеи, которые пугали современников своей радикальностью даже на фоне только что отгремевшей войны. В городе шли бесконечные споры о природе власти, о роли искусства в жизни общества, о том, как должен быть устроен мир после краха всех прежних авторитетов. Именно в этой горячечной атмосфере были написаны политические документы, поражающие воображение: конституция Фиуме, известная как «Хартия Карнаро», провозглашала государство, основанное на «корпорациях», где представительство осуществлялось бы не по территориальному, а по профессиональному принципу. Музыка была объявлена религиозным и социальным институтом. Десятый пункт конституции, который впоследствии назовут пророческим, гласил, что обязательным элементом государственного устройства является «оркестр, играющий на городской площади».

Разумеется, этот эксперимент не мог длиться долго. Реальная политика, международные договоры и экономическая блокада постепенно затягивали петлю вокруг города-мечты. Когда в декабре 1920 года итальянская армия после обстрела вынудила легионеров д'Аннунцио покинуть Фиуме, это выглядело как пробуждение от коллективного сна. Однако идеи и образы, рождённые в этом маленьком адриатическом государстве, не исчезли. Они подобно спорам разлетелись по взбудораженной послевоенной Европе, прорастая в самых неожиданных местах.

Эстетика массовых ритуалов, культ вождя, обращающегося к народу с балкона, слияние политики с театральной постановкой — всё это вскоре станет частью куда более мрачных политических движений континента. Сам д'Аннунцио, удалившийся в свою виллу на берегу озера Гарда, превратился в живой памятник самому себе, в молчаливого пророка, чьи пророчества уже начали сбываться не так, как он мечтал. Его эксперимент показал нечто крайне важное: в эпоху, когда старые скрепы рухнули, а новые ещё не отлились в бронзу, самыми мощными оказываются те политические силы, которые осмеливаются обращаться не к разуму масс, а к их воображению.

Феномен Фиуме остаётся вызовом для любого, кто пытается мыслить историю линейно. Он напоминает, что политика иногда устаёт быть скучной технологией управления и становится искусством, поэзией, опасной игрой с реальностью. И пусть государство-карнавал просуществовало лишь пятнадцать месяцев, вопрос, который оно задало XX веку, звучит до сих пор: что первично — изменить структуру общества или изменить душу человека, а без этого все революции — лишь перестановка мебели в горящем доме? Ответа на этот вопрос Фиуме не дало, но, возможно, его ценность была именно в страстной попытке его задать.

Если говорить не о скандальной репутации фильма, а о нём как о произведении искусства, то для меня «Смерть в Венеции» — одна из самых печальных картин XX века. Это экранизация повести Томас Манн, снятая Лукино Висконти в 1971 году.

Главное, что мне в ней кажется важным, — это не история влечения взрослого мужчина к юному Тадзио сама по себе. Скорее, это фильм о том, что идеальная красота недостижима, а попытка удержать её превращается в путь к саморазрушению. Тадзио почти не является полноценным персонажем — он скорее символ, воплощение абсолютной красоты, которую герой пытается схватить, пока его собственное тело стареет и умирает.

Особенно сильны три вещи:

Венеция — здесь это не туристический город, а пространство медленного распада и гниения. Роскошные фасады соседствуют с болезнью и запахом смерти.

Музыка Малера (прежде всего Adagietto из Пятой симфонии), которая делает фильм почти медитацией, а не обычной драмой.

Финал, где герой, пытаясь сохранить внешнюю молодость с помощью грима, буквально падает вниз. Это один из самых трагичных образов человеческого поражения в кино.

При этом фильм очень медленный. Если ждать привычного сюжета, он может показаться пустым или вовсе глупым. Но если воспринимать его как визуальную поэму о красоте, старении, одиночестве и смерти, он раскрывается совсем иначе.

Есть и сложная сторона. Сегодня многие зрители закономерно испытывают дискомфорт из-за того, как показана одержимость главным героем юным Тадзио. Современное восприятие этой темы отличается от того, как фильм обсуждали в начале 1970-х, и это вполне естественно. Однако большинство киноведческих интерпретаций рассматривает эту линию не как романтизацию, а как выражение болезненной, разрушительной одержимости и кризиса художника.

Фильм смотрел вместе с другом. Его мнение немного отличается, но всё же это интересная пища для ума и для любителей эстетики. Советую смотреть исключительно в мужской компании